Во дворце ас-Сафа в Мекке 7 августа с.г. наследный принц Саудовской Аравии Мухаммад бин Салман, президент Турции Реджеп Тайип Эрдоган и премьер-министр Пакистана Шахбаз Шариф подписали трехстороннее соглашение о совместной обороне. Формула документа воспроизводит логику пятой статьи Североатлантического договора: вооруженное нападение на одного участника рассматривается как нападение на всех троих. Помимо этого, стороны условились о совместных учениях, подготовке военнослужащих, обмене разведывательными данными и передаче технологий.

Переговоры шли около десяти месяцев. Еще в январе текущего года глава МИД Турции Х. Фидан публично рассуждал о необходимости региональной платформы безопасности, в рамках которой государства региона договариваются между собой без внешнего арбитра. Иными словами, документ вызревал задолго до нынешнего обострения: война с Ираном, начавшаяся 28 февраля с.г., ускорила процесс, но не была его причиной.

Публичная часть документа исчерпывается, по сути, одной формулой. Совместное заявление трех государств не раскрыло конкретных обязательств сторон, и в открытом доступе нет ни текста соглашения, ни описания механизма его применения. Это принципиально отличает мекканские договоренности от Североатлантического договора, с которым их сейчас сравнивают. Последний, помимо уже упомянутой пятой статьи, содержит четвертую (консультации) и шестую (географическое определение зоны применения), а самое главное – он пережил семь десятилетий институционального развития.

Стоит напомнить и о том, что у Саудовской Аравии уже есть соглашение о взаимной обороне с Пакистаном (сентябрь 2025 г.), а также договор о совместной обороне в рамках ССАГПЗ (2000 г.). Тем не менее ни одна из этих договоренностей на практике не привела к ответным мерам, подобным тем, которые предусмотрены пятой статьей НАТО.

Эмпирическая проверка нового договора началась практически сразу. 9 августа с. г. хуситы заявили об ударе беспилотником по НПЗ Saudi Aramco в Джизане. В тот же день движение провело серию ракетных и беспилотных ударов по порту Моха в Йемене, назвав целями скопления саудовских военных, склады вооружений и оперативные штабы. Ни Анкара, ни Исламабад публично не отреагировали. Это дает основания полагать, что подписанты не рассматривают точечные удары хуситов как повод для скоординированного ответа: порог задействования коллективных обязательств, судя по всему, лежит существенно выше.

 Общий договор – разные интересы

Эр-Рияд решает задачу диверсификации гарантий безопасности. Соглашение усиливает переговорные позиции Королевства перед лицом окрепшего Ирана и очевидных пределов американской поддержки. Расчет строится на сети партнерств, а не на ставке на одного гаранта. Одновременно это признание того, что от попыток добиться от Вашингтона гарантий уровня НАТО решено отказаться, по крайней мере в ближайшей перспективе. Кроме того, при современном и дорогостоящем вооружении уровень подготовки саудовского личного состава остается низким, и Эр-Рияд рассчитывает прежде всего на пакистанских специалистов – как для обучения кадров, так и для возможного участия в операциях против хуситов в Йемене. Модель уже отработана в двустороннем формате: после начала американо-израильских ударов по Ирану 28 февраля с.г. Пакистан направил, по данным Reuters, около 8 тыс. военных, порядка 16 самолетов, две эскадрильи беспилотников и батарею HQ-9 – причем технику обслуживают пакистанцы, а расходы несет саудовская сторона. Наконец, соглашение имеет символический эффект: принимая подписание у себя, Королевство позиционирует себя как лицо региональной стабильности в момент, когда Иран и Израиль воспринимаются в качестве дестабилизирующих сил.

Турецкий расчет, как представляется, наиболее прозрачен. Экономическая отдача просматривается уже сейчас: Эр-Рияд согласился на закупку турецких беспилотников еще в 2023 г., а саудовская сторона прямо признает неэффективность многолетней зависимости от американского импорта и заинтересованность в создании собственного оборонного сектора. Локализация производства требует партнера, готового делиться технологиями и не связанного ограничениями конгресса, и в этой нише турецкая промышленность практически безальтернативна. Оборонные компании Турции выигрывают от расширения коммерческих возможностей независимо от того, будет ли соглашение когда-либо задействовано в военном отношении.

На наш взгляд, говорить о прямом противостоянии Анкары и Тель-Авива в рамках данного альянса безосновательно. Разногласия между двумя государствами носят выраженный характер, однако разворачиваются они преимущественно в дипломатической и риторической плоскости, не переходя в область силового соперничества. Турция сохраняет с Израилем торговые связи и каналы коммуникации, а обе стороны продолжают взаимодействовать через американское посредничество.

Что касается Пакистана, то данное соглашение глубже интегрирует Исламабад в формирующуюся систему безопасности Ближнего Востока, а статус мусульманской ядерной державы приносит стране дополнительный престиж и влияние. Отдельный расчет связан с Вашингтоном: администрация Д. Трампа, добивающаяся большего разделения бремени, скорее благосклонно отнесется к механизму коллективного сдерживания с прицелом на Иран. Индийское измерение прямо не декларируется, однако в Нью-Дели обеспокоенность новым альянсом уже выразили. Ядерная составляющая при этом остается за скобками: напомним, что после подписания саудовско-пакистанского договора в 2025 г. Исламабад заявил, что «ядерный зонтик» в нем задействован не был, и, по всей видимости, в этом соглашении его тоже не предусматривается.

 Тегеран и Тель-Авив: главные антагонисты

Реакции двух государств, на которые аналитики чаще всего проецируют соглашение, оказались противоположными по форме и, что важнее, по содержанию.

Официальная иранская позиция, сформулированная спустя три дня после подписания, оказалась довольно сдержанной. Так, 10 августа с.г. официальный представитель МИД ИРИ Э. Багаи заявил, что у Тегерана нет оснований считать соглашение направленным против него, и охарактеризовал его как свидетельство изменения восприятия США и подходов региона к безопасности в целом. Ключевой тезис – регион осознал, что безопасность не является товаром, который можно приобретать у ненадежных поставщиков. Отвечая на вопрос о возможном присоединении Ирана к формату, Багаи напомнил о собственных иранских инициативах в сфере регионального сотрудничества. Схожим образом высказался министр иностранных дел ИРИ А. Аракчи, призвавший государства с мусульманским большинством опираться на собственные силы.

Однако за дипломатической осторожностью Тегерана скрывается вполне трезвая оценка. Иранские политические элиты отдают себе отчет в том, что основным мотивом Саудовской Аравии при заключении пакта стала задача укрепления собственного суверенитета и обороноспособности, а главным источником угрозы Эр-Рияд считает сегодня именно Иран, а не Израиль. Антиизраильская рамка соглашения, охотно подчеркиваемая в турецком и пакистанском публичном дискурсе, в Тегеране воспринимается скорее как легитимирующая надстройка, необходимая для внутренней и общеисламской аудитории, чем как отражение реального мотива Эр-Рияда.

Израильская реакция была иной. Ни канцелярия премьер-министра, ни МИД соглашение публично не прокомментировали. Вместе с тем анонимный источник новостного агентства Ynet заявил, что документ вызывает в Израиле определенное беспокойство и что альянс направлен именно против него. Отдельным поводом для тревоги он назвал турецкое участие, охарактеризовав линию Р. Т. Эрдогана как опасную, и допустил, что следующим к «Мекканскому альянсу» может присоединиться Египет. Иранскую версию адресата собеседник издания встретил открытым скептицизмом, предложив задуматься, против кого в действительности выстраивается эта конструкция.

Израильские аналитики в основном оценили произошедшее как стратегический перелом, отдаляющий нормализацию с Эр-Риядом и обесценивающий концепцию «нового Ближнего Востока»; рекомендуемым ответом они называют немедленное углубление координации с ОАЭ и Индией – главными соперниками КСА и Пакистана соответственно.

 Почему Египет остался вне пакта

Несмотря на слухи о возможном присоединении Каира к «суннитской оси», отсутствие Египта среди подписантов Мекканского соглашения выглядит логичным следствием той системы балансов, которую он выстраивал последние годы. Формально египетская сторона не отказывалась от участия – речь скорее шла о взаимном отсутствии уверенности, причем сомнения испытывали обе стороны.

Эр-Рияд не был убежден в том, что Каир готов переориентироваться на стратегический альянс с тройкой в ущерб собственному партнерству с Абу-Даби. После периода серьезных разногласий Египет и ОАЭ вернулись к тесному взаимодействию, и эмиратские инвестиции остаются для египетской экономики системообразующим фактором. Каир, в свою очередь, рассчитывал получить заверения в том, что новый оборонный формат не имеет антиэмиратской направленности, однако ни гарантий, ни внятных сигналов на этот счет не последовало.

Схожая логика прослеживается и в израильском измерении. В Каире соглашение прочитывается как «слишком» антиизраильское по своей потенциальной траектории, тогда как египетское руководство не заинтересовано в наращивании конфронтации с еврейским государством – ни в контексте кэмп-дэвидских обязательств, ни с учетом ситуации вокруг Газы и Синая, где Египет сохраняет роль посредника.

Наконец, действует и внерегиональный фактор. Отношения Египта и Индии в последние годы развиваются поступательно – от военно-технического сотрудничества до координации в рамках БРИКС. Углубление военной координации с Пакистаном, тем более в формате, предполагающем взаимные обязательства в сфере безопасности, способно осложнить эту динамику и обесценить накопленный Каиром капитал в Нью-Дели.

 Политический жест или нечто большее?

Договоренность Саудовской Аравии, Турции и Пакистана корректнее оценивать как акт политической демонстрации, а не как новый военный альянс.

Первое и главное ограничение – отсутствие работающего механизма коллективной обороны. Стороны не зафиксировали порог, пересечение которого порождает обязанность взаимной защиты. Из имеющихся формулировок не следует, приравнивается ли к нападению ограниченный удар по объектам инфраструктуры, операция в киберпространстве либо действия через аффилированные вооруженные структуры (прокси-война) или же речь идет исключительно о полномасштабной агрессии. Пока эта градация не прописана, обращение к союзническим обязательствам остается предметом политического торга, а не автоматической процедурой. Отдельный узел противоречий создает членство Турции в НАТО: Анкара связана пятой статьей Североатлантического договора и при столкновении двух наборов обязательств ей придется расставлять приоритеты – с очевидными издержками для одной из сторон.

Второе ограничение – асимметрия угроз. Оборонное планирование Эр-Рияда выстроено вокруг иранского фактора и йеменского направления; Исламабада – вокруг Индии; Анкары – вокруг курдского вопроса и противоречий с Грецией. Ни один из этих сюжетов не является общим для всех трех столиц, а значит, повод для консолидированного военного ответа возникает редко и, скорее всего, в узком наборе сценариев.

Третье ограничение носит материальный характер. Совокупный потенциал участников не сопоставим с американским, причем каждый компенсирует чужую слабость лишь частично. Финансовые ресурсы Саудовской Аравии не снимают зависимость Королевства от внешних поставок вооружений и их обслуживания. Турция располагает боеспособной армией и растущим оборонно-промышленным комплексом, но упирается в технологический потолок. Пакистан обладает крупными и имеющими боевой опыт вооруженными силами, однако уступает ведущим державам в передовых системах и не располагает средствами проекции силы на дальние дистанции.

В итоге Мекканское соглашение – это прежде всего политический сигнал: оно обозначает сближение Эр-Рияда, Анкары и Исламабада, но в отсутствие механизма коллективной обороны не создает структуру, которую можно было бы описывать по аналогии с НАТО.

Научно-аналитический портал "Восточная трибуна"