Последние события вокруг иранского кризиса показали растущую роль новых акторов в региональной и, может быть, даже глобальной политике, которые оказывают большое влияние на развитие ситуации. В частности, аналитики обращают внимание на роль такой страны, как Пакистан, которая еще недавно находилась в тени внимания тех, кто занимается вопросами региональной и глобальной политики.

Роль Пакистана, во-первых, как посредника и, во-вторых, как страны, которая оказывает непосредственное воздействие на позицию и средних, и крупных игроков, выросла и продолжает расти. Еще недавно она была почти незаметна. Можно сказать, что если тогда Пакистан был объектом международных миротворческих усилий, то сегодня он превращается в их субъект. Он сам занимается миротворчеством, выступает с инициативами и действует как страна, осуществляющая непосредственно внешнеполитическое сопровождение мероприятий, или даже выступает с инициативами по урегулированию региональных конфликтов, в том числе совместно с партнерами. Это то новое качество, которое обрел Пакистан, особенно в условиях эскалации кризиса вокруг Ирана.

Можно сказать, что эта возрастающая роль Пакистана является одним из главных результатов того, что происходит в районе иранского кризиса (если не говорить о самом иранском кризисе и о тех проблемах, в решение которых вовлечены и глобальные державы, в том числе Россия, США, а также региональные державы). Помимо этого, Пакистан стал не просто активным актором, а страной, которая в значительной мере определяет направление развития кризиса, пути его урегулирования и отношения между ведущими региональными и глобальными державами вокруг него.

Казалось бы, Пакистан ранее не обладал для выполнения такой функции большим потенциалом или ресурсами; правда, его собственно человеческий ресурс всегда был велик. В Пакистане сегодня живет 260 млн человек, причем это очень быстро растущее население. Еще четыре года назад там было 250 млн человек, и вот только за это время эти дополнительные 10 млн человек – те, кто добавился к четверти миллиарда. Благодаря этому Пакистан стал одной из самых густонаселенных стран региона и мира в целом.

У Исламабада есть и ракетно-ядерный потенциал. Он, как известно, обладает не только ядерным оружием, но и хорошо подготовленной армией с опытом ведения боевых действий, учитывая регулярные, происходящие время от времени обострения ситуации в конфликте с Индией. В целом он проводит достаточно уверенную политику позиционирования себя как влиятельного игрока, осознавая, что находится как бы на подъеме, несмотря на серьезные экономические трудности.

У Пакистана, конечно, есть и то преимущество, что это влиятельное государство исламского мира, и многими в нем он воспринимается как страна, которая выступает в роли одной из его ведущих держав. Если мы посмотрим на созвездие тех государств, которые во многом определяют политику исламского мира – КСА, ОАЭ, Катар и некоторые другие, – то, естественно, Пакистан находится в первой пятерке. Поэтому то, что он выступает в роли неофициального представителя исламского мира, многими воспринимается таковым и выдвигает такую повестку, которая часто трактуется как повестка именно исламской части Глобального Юга, где Пакистан очень активен, тоже нельзя недооценивать.

Еще один его внешнеполитический ресурс – выходцы из Пакистана и, шире, из мусульманской Индии, которые занимают ключевые позиции в элите стран англосаксонского мира, в первую очередь Великобритании.

Все вышесказанное говорит о том, что эта страна в условиях кризиса вокруг Ирана становится все более и более влиятельна. Конечно, если сопоставлять потенциал Пакистана и Индии, то у первого он гораздо меньше. Кроме того, и вес Пакистана меньше, у него много изъянов в экономическом и социальном развитии, и в целом его система внешнеполитических связей показывает, что есть целый ряд проблем, которые стране приходится решать. Есть неурегулированные споры в отношениях с Индией: пограничные проблемы, вопросы, связанные с Кашмиром, и многие другие. Но повторю, роль Пакистана вокруг иранского кризиса и даже его претензии на посредническую роль делают его, может быть, более значимым, чем те внешние признаки политического или экономического веса, которые для других государств являются главными.

Если мы посмотрим с этой точки зрения на региональную ситуацию, то здесь можно заметить несколько сложных проблемных узлов.

Один из таких узлов – отношения Пакистана с Афганистаном, которые носят проблемный характер. Пакистан часто подвергается атакам террористических группировок из Афганистана и обвиняет эту страну в пособничестве этим группировкам и в том, что та недостаточно борется с террористической угрозой. Это, естественно, создает серьезную проблему для безопасности Пакистана, и, возможно, является главной проблемой для него.

Второй такой проблемой являются имеющиеся трудности с оформлением и развитием механизма водного распределения в регионе. Долгие годы здесь существовал Договор о водах Инда 1960 г. между Индией и Пакистаном, который закреплял распределение восточных рек преимущественно за Пакистаном при ограниченном праве Индии на гидроэнергетику, орошение и навигацию. В этом Договоре содержались и формальные механизмы урегулирования споров, включая постоянную комиссию по Инду. Но в 2025 г. Индия приостановила участие в Договоре после нападения террористов в Пахалгаме, связав управление водными ресурсами с более широкими мерами безопасности в отношении Пакистана. Однако реальная причина не только в этом: она состоит в растущем потреблении воды в стране, которое вызвано ростом численности населения и развитием хозяйства, в т.ч. урбанизацией, орошаемым сельским хозяйством, что повышает нагрузку на систему рек. В то же самое время население Индии растет, и Нью-Дели вводит новые планы по гидроэлектростанциям и ускоряет планы по уже начавшемуся строительству. В Пакистане, пожалуй, зависимость от системы рек еще более значительна. Фактически бассейн реки Инд обеспечивает до 80% ирригации и значительную часть сельскохозяйственного производства, от чего зависит стабильность в сельских районах, которые достаточно большие, тем более что амбициозные планы экономического развития Индии уменьшают резервы водных ресурсов.

Пакистан оспаривает гидроэнергетические проекты Индии. Но попытки, предпринимаемые Исламабадом, как правило, не заканчиваются успехом. Более того, в июне 2026 г. представитель МИДа Пакистана заявил, что любая попытка ограничить поток воды в регионе может рассматриваться как акт войны со стороны Индии в соответствии с статьей 51 Устава ООН. Таких заявлений было не одно, а несколько. Встает вопрос: означает ли это, что, если ситуацию не удастся разрулить мирным путем и найти какое-то решение, Исламабад будет готов прибегнуть к военной силе? Обострение в отношениях между Индией и Пакистаном случалось не раз, поэтому мы можем сказать, что угроза такого нового столкновения из-за воды существует и эти споры трудно решаются.

При этом Индия осуществляет растущее давление на Исламабад не только через внутренние районы на границе с Пакистаном, но и через водные ресурсы на афгано-пакистанской границе. В этой связи мы видим в СМИ упоминание проекта Шахтут, расположенного в бассейне реки Кабул, которая проходит через Пакистан и впадает в Инд. Правда, этот проект оставался приостановленным после прихода к власти движения талибов в 2021 г. Сегодня афгано-индийское сотрудничество в строительстве гидротехнической инфраструктуры продолжается, и вроде бы стороны договорились о сотрудничестве в области удовлетворения энергетических потребностей Афганистана и поддержке развития сельского хозяйства.

Индия осознает риски слишком напористой водной политики в отношении Исламабада. Тем не менее, судя по всему, индийское руководство окрылено своим мощным экономическим превосходством и полагает, что в сфере безопасности Пакистан, также как и в сфере экономики, не готов пойти на открытый конфликт и тем более рассчитывать в нем на успех.

Но у Индии есть проблема своей собственной уязвимости, поскольку Индия – это нижерасположенное государство в отношении КНР. Бассейн реки Брахмапутра – это старая конфликтная проблема, ставящая Индию в положение, схожее с Пакистаном, поскольку тот тоже зависит от действий государства, контролирующего верховье реки. Реализация Китаем проектов по Брахмапутре вызывает обеспокоенность в Индии в связи с возможным влиянием на водный сток.

Нельзя забывать о том, что между Индией и Пакистаном все еще традиционно существуют конфликтные отношения, которые влияют на все вышесказанное, в том числе на амбициозные претензии Пакистана на новую роль в региональной политике и в трансформации регионального баланса сил. Речь идет именно об этом, потому что когда мы говорим, что Пакистан стал более влиятельной силой и даже в какой-то мере стал выступать в роли инструмента миротворчества, то это означает, что для того, чтобы это произошло, ему нужно сохранять стабильность и обеспечивать преемственность во внешнеполитическом курсе. Сегодня этой стабильности ему не хватает и нерешенные проблемы с Индией создают для него массу проблем.

Еще один аспект водной политики Индии – это пограничные реки с Бангладеш. Сегодня там разгорелась дискуссия вокруг распределения водных ресурсов после заявления одного из депутатов парламента от правящей Бхаратия джаната парти. Выступая в парламенте, он раскритиковал соглашение с Бангладеш, заявив, что воды рек Ганг, Тиста и Брахмапутра необходимы прежде всего индийским штатам Бихар, Джаркханд, Уттар-Прадеш, Ассам и Западная Бенгалия, и предложил прекратить сток воды в соседнюю страну. Сейчас истекает срок действия договора по Гангу 1996 г. и Бангладеш заявляла о необходимости пересмотра договора из-за негативных последствий сокращения речного стока (засоление прибрежных регионов, снижение урожайности, ухудшение состояния экосистемы Сундарбана). Однако после решения Индии в 2025 г. приостановить Договор о водах Инда с Пакистаном в Дакке стали опасаться, что будет приостановлен и договор о водах Ганга, поэтому Бангладеш стремится усилить свои дипломатические позиции по этому вопросу. В 2025 г. Бангладеш присоединилась к водной конвенции ООН, став первым государством в Южной Азии, вошедшим в данный механизм.

Другим спорным вопросом водных отношений Индии и Бангладеш является река Тиста. В 2011 г. была достигнута договоренность о распределении водных ресурсов, но соглашение не было подписано из-за позиции правительства штата Западная Бенгалия. Для Бангладеш значение реки Тиста трудно переоценить, поскольку река обеспечивает водой северные районы страны. Затягивание переговоров подталкивает Дакку к поиску альтернативных партнеров, и в последние годы она активизировала сотрудничество с Китаем по управлению водными ресурсами Тисты. Для Пекина это создает дополнительные возможности укрепления своих позиций в Южной Азии.

Иначе говоря, если мы посмотрим на проблему региональной безопасности и роль Пакистана, то во многом перспективы дальнейшего продвижения его интересов и интересов других региональных держав показывают, что трансграничные реки являются ключевым вопросом национальной безопасности практически всех стран региона. Это связано и с ростом их населения, и с экономическим развитием, и с климатическими изменениями. Поэтому перестройка архитектуры водной безопасности почти наверняка может сопровождаться ростом конфликтности, и здесь нельзя забывать о большой роли Китая, который во всем этом будет продвигать собственные интересы.

Я затронул вопросы роли других крупных глобальных игроков, в том числе нашей страны. Россия, как известно, в том числе в урегулировании и иранского кризиса, и проблемы индо-пакистанских отношений, традиционно играет большую роль. Россия занималась миротворчеством и многократно мирила Индию и Пакистан в истории стран Южной Азии. А если говорить об Афганистане, здесь тоже роль России была и остается высокой. Сегодня, как известно, наша страна развивает сотрудничество с новыми афганскими властями, рассматривая его как важный инструмент противодействия транснациональным террористическим угрозам (прежде всего деятельности афганского крыла ИГИЛ «Вилаят Хорасан»), недопущения распространения террористической активности на территорию государств Центральной Азии и предотвращения новых возникающих угроз безопасности на южном направлении. Это очень важные задачи.

Не так давно группа сотрудников Фонда исследований и наблюдений (Индия) опубликовала статью о стратегической логике взаимодействия России с исламским движением «Талибан». По их мнению, политика Москвы на афганском направлении определяется тремя ключевыми факторами: 1) необходимостью противодействия террористическим угрозам; 2) стремлением обеспечить стабильность в Центральной Азии; 3) заинтересованностью в развитии транспортной и экономической связанности Евразии. В этом смысле проект Большого Евразийского партнерства, который выдвинуло российское руководство, является важной стратегической задачей, для которой необходимо взаимодействие с действующим правительством Афганистана. И в этом смысле признание Исламского Эмирата со стороны Москвы является важным закономерным этапом в развитии российско-афганских отношений и формировании долгосрочного политического партнерства с соседями.

Если мы посмотрим на заявление Секретаря Совета Безопасности С. К. Шойгу, которое было озвучено не так давно на встрече секретарей советов безопасности стран ШОС, то оно и, в частности, в использовании формулировки о формировании полноценного партнерства с Афганистаном означает качественные изменения в подходах Москвы к взаимодействию с Кабулом. Это рассматривается как переход к формированию системы сотрудничества в обеспечении региональной безопасности и системы новых политических и экономических связей на евразийском пространстве. Риск распространения угроз на государства Центральной Азии, в том числе предотвращение влияния радикальных группировок за пределами Афганистана, требует развития контактов с афганскими властями по линии антитеррористического взаимодействия. В то же самое время для успешной реализации этих планов необходимо урегулирование сохраняющихся противоречий между Афганистаном и Пакистаном, поскольку неурегулированность этих отношений осложняет перспективы стабилизации ситуации.

Признание Россией Исламского Эмирата следует рассматривать и в контексте более широких процессов трансформации региональной дипломатии, частью которой является изменение роли Пакистана и его переход к более видной и активной политике. В то же самое время подтверждается стремление нашей страны закрепить статус одного из ведущих участников афганского урегулирования и сохранить влияние на процесс формирования новой архитектуры безопасности в Евразии. При этом если мы посмотрим на то, что пишут индийские аналитики, то они отмечают, что большинство государств региона пока не готовы следовать российскому примеру, предпочитая поддерживать рабочие контакты с Кабулом без его официального признания. Правда, подписание в мае 2026 г. российско-афганского соглашения в военно-технической сфере означает, что горизонты взаимодействия двух стран расширяются за рамки политического диалога и торгово-экономических контактов.

Здесь надо заметить, что поскольку уже упоминавшаяся роль Пакистана часто воспринимается в связке с общеисламскими процессами (например, в том, что по ряду инициатив Пакистан выступает совместно и с Саудовской Аравией, и с Катаром), то сохранение нестабильной обстановки в Афганистане и рост угроз со стороны радикальных группировок будут препятствовать укреплению новой системы региональной безопасности в Евразии. Нельзя не отметить, что российские предложения по созданию такой системы привлекают внимание местных игроков и региональных держав, поскольку именно транспортно-логистическая и экономическая связанность региона необходима для укрепления внутренней стабильности и создания условий для реализации крупных региональных проектов.

В целом, оценивая вышесказанное, необходимо отметить, что та трансформация среды безопасности в регионе, где и Южная Азия, и Ближний Восток, и Центральная Азия смыкаются в один большой евразийский узел, оказывает влияние на реализацию крупных региональных проектов, которые вынашивает российское руководство, в том числе Большого Евразийского партнерства. Это формирует благоприятную среду для урегулирования застарелых конфликтов (в том числе между Индией и Пакистаном, который периодически выплескивается в столкновения и обострение отношений). Я думаю, что эти перспективы сегодня нуждаются в переосмыслении и в том, чтобы наметить те пути, по которым ситуация способна развиваться в позитивном направлении.

 Эскалация противостояния

После того как эта статья была опубликована, на нее в редакцию Портала поступило так много откликов, свидетельствующих о растущем интересе к теме, да и события в регионе развивались так стремительно, что у меня возникло желание продолжить ее, что я и собираюсь сделать.

В первую очередь надо заметить, что летом 2026 г. началось довольно резкое обострение афгано-пакистанского конфликта. К началу июля он перешел в новую фазу прямой военной эскалации. Поводом для нее стала происшедшая 27 июня атака на штаб военизированных сил «Пакистанские рейнджеры» в столице Белуджистана г. Карачи. А в ответ Исламабад ударил по восточным провинциям Афганистана – Пактии, Пактике и Кунару.

Но это еще не все, поскольку в Кабуле заявили о поражении объектов на территории Пакистана. Так, 27 июня в районе Гулистан-и-Джаухар г. Карачи террорист-смертник взорвал начиненную взрывчаткой автомашину в региональном штабе «Пакистанских рейнджеров». В результате были убиты трое военнослужащих, четверо ранены, причем ответственность за теракт взяла на себя базирующаяся в Пакистане группировка «Джамаат-уль-Ахрар», связанная с движением местных талибов «Техрик-е-Талибан Пакистан» (ТТП). Как было заявлено в Исламабаде, совершивший теракт и задержанный боевик был гражданином Афганистана. Пакистанские силы нанесли удары по лагерям и укрытиям в трех вышеупомянутых провинциях, уничтожив 25 боевиков, а общее число ликвидированных членов группировок, с учетом наземной операции, составило 29 человек. Кроме того, были поражены склады оружия и боеприпасов.

В то же время официальный представитель правительства Исламского Эмирата Афганистан З. Моджахед назвал эти акции пакистанцев «преступлением» и «актом террора». Он заявил, что их целью были гражданские лица, якобы включавшие женщин и детей. А афганский заместитель министра информации и культуры Х.М. Фарахи сказал, что его страна ответит в «подходящее время». Заместитель официального представителя правительства Афганистана Хамдулла Фитрат заявил, что удары пришлись по жилым домам и привели к гибели 36 мирных жителей, еще 163 человека были ранены. В провинции Кунар в результате ударов были ранены двое детей, было уничтожено также около трех десятков голов скота. Миссия ООН по содействию Афганистану (МООНСА) подтвердила серьезные потери среди гражданских лиц. По данным миссии, в провинциях Пактия и Пактика погибли 28 мирных жителей, 49 ранены. МИД Афганистана вызвал временного поверенного в делах Пакистана, которому дипломаты заявили официальный протест, расценив действия соседней страны как нарушение воздушного пространства, удар по гражданским объектам и посягательство на ее суверенитет. Представитель афганского МИД З. А. Такал обвинил Пакистан в бездоказательных попытках переложить свои проблемы внутренней безопасности на Кабул, подрыве доверия, добрососедских отношений с Афганистаном и региональной стабильности.

Со своей стороны, МИД Пакистана вызвал афганского дипломата в Исламабад и заявил протест в связи с участием афганских граждан в атаках на его территорию, связав это с нападением на штаб рейнджеров в Карачи и обвинив Кабул в использовании пакистанской территории для организации терактов в соседней стране. Исламабад настаивал на том, что его действия – часть контртеррористической операции против ТТП, «Джамаат-уль-ислам» и других группировок, использовавших приграничные районы Афганистана как тыловую базу.

Новое обострение

Тем временем конфликтующие стороны продолжали обмениваться обвинениями. По утверждению пакистанских властей, 30 июня афганские талибы запустили четыре БПЛА в направлении Белуджистана. Как сообщала Межведомственная служба по связям с общественностью пакистанской армии, все аппараты были своевременно обнаружены системой ПВО и обезврежены. Пакистанские военные предупредили, что в случае повторения подобных действий Кабул получит «соразмерный ответ».

1 июля министерство обороны Афганистана заявило, что афганские силы ударили по центрам ИГИЛ, якобы базирующимся на территории Пакистана в районах Гарм-Чашма и Камбар-Хель (провинция Хайбер-Пахтунхва), а также в районе Саранан (округ Пишин провинции Белуджистан). Как утверждали в Кабуле, эти объекты использовались для планирования диверсий и нападений на территорию Афганистана, причем удары были точечными и не привели к жертвам среди гражданских лиц. По словам представителя минобороны ИЭА Седикуллы Нусрата, удары 1 июля не были прямым ответом на пакистанские атаки, явившись частью «обычного процесса» поражения объектов, используемых против безопасности Эмирата.

Генеральный секретарь ООН А. Гутерриш призвал Афганистан и Пакистан прекратить боевые действия, соблюдать международное гуманитарное право и обеспечить защиту гражданских лиц и инфраструктуры. Еще жестче высказалась Индия, назвав пакистанские удары покушением на суверенитет Афганистана и угрозой региональным миру и стабильности.

Иначе говоря, афгано-пакистанское противостояние вышло за границы пограничных инцидентов и дипломатических демаршей, а также информационного противоборства вокруг ТТП, «Джамаат-уль-Ахрар» и контроля над приграничными районами. Как считают аналитики, в отсутствие эффективного механизма деэскалации не исключено, что продолжение новых атак по территории Пакистана может привести к ответным ударам по территории Афганистана, что повысит риск распространения конфликта на другие участки линии Дюранда и дальнейшего ухудшения гуманитарной ситуации в восточных афганских провинциях.

На фоне обострившегося противостояния продолжались попытки урегулирования споров вокруг водных проблем.

О попытках Пакистана решить водный вопрос с Индией

30 июня 2026 г. в Пакистане состоялась международная конференция, посвященная Договору о водах Инда – соглашению 1960 г., которое более 60 лет регулировало распределение вод бассейна реки Инд между Индией и Пакистаном. Мероприятие, озаглавленное как обсуждение Договора в качестве «устойчивой правовой и институциональной нормы», собрало пакистанских и зарубежных экспертов по водному и международному праву.

С основным докладом выступил заместитель премьер-министра и министр иностранных дел Пакистана Исхак Дар. Среди выступавших были министр информации Аттаулла Тарар и министр по изменению климата Мусадик Малик.

Формально конференция преподносилась как просветительская – разъяснение пакистанской позиции по правам на воду. По существу же это была попытка сформировать международную коалицию поддержки в споре, где у Исламабада практически не осталось рычагов прямого влияния на Нью-Дели.

Индия приостановила участие в Договоре 23 апреля 2025 г. – на следующий день после теракта в Пахалгаме (Кашмир). Нью-Дели возложил ответственность на пакистанские структуры. С тех пор индийская сторона последовательно повторяет, что Договор останется замороженным до тех пор, пока Пакистан не откажется от поддержки трансграничного терроризма. Эта позиция была подтверждена и представителем МИД Индии Рандхиром Джайсвалом 3 июля, через три дня после пакистанской конференции.

Примечательно, что теперь Индия говорит не только об антитеррористических мотивах. Официальные лица Нью-Дели все чаще ссылаются на изменение климата, демографическое давление и развитие технологий управления водными ресурсами как на факторы приостановки Договора.

При этом технически Индия пока не в состоянии полностью перекрыть поток воды. Инфраструктура для полного контроля стока западных рек не построена. Но, как отмечают аналитики, для нанесения серьезного ущерба не обязательно останавливать воду совсем. Манипулирование сроками сбросов с плотин способно затопить пакистанские поля в момент посева либо, наоборот, лишить их воды в критическое для орошения «окно».

Пакистанская сторона уже дважды в 2025 г. и один раз в мае 2026 г. направляла Индии официальные обращения по поводу аномальных, резких колебаний стока на Чинабе.

Министр обороны Пакистана Хаваджа Мухаммад Асиф в июне 2026 г. допустил, что вопрос водной безопасности может стать поводом для войны с Индией, если Исламабад сочтет, что под угрозой находятся его национальные интересы. Со своей стороны, министр водных ресурсов Индии Ч. Р. Патил ужесточил формулировки, заявив, что в ближайшие годы Пакистан не получит «ни капли» воды Инда.

В мае 2026 г. Международный арбитражный суд вынес решение, ограничивающее возможности Индии по одностороннему управлению водными ресурсами в рамках Договора. Однако Нью-Дели категорически отверг саму юрисдикцию этого суда, что превратило дипломатический конфликт еще и в юридический тупик. Всемирный банк, выступавший посредником при заключении Договора в 1960 г., последовательно уклоняется от роли арбитра, ссылаясь на ограниченность своих функций.

По мере того как переговорный тупик между Нью-Дели и Исламабадом затягивается, в дискуссию все настойчивее вовлекается Китай. В Пакистане усиливается запрос на прямое вовлечение Пекина в водный спор, что было озвучено на конференции в Исламабаде. Река Инд и ее крупнейшие притоки берут начало в Гималаях и на Цинхай-Тибетском нагорье, а значит, Индия сама не является верхней по течению страной в этой системе. Из этого пакистанские аналитики выводят предостережение для Нью-Дели, что прецедент одностороннего прекращения действия Договора в отношении нижнего по течению соседа рискует в будущем привести Индию к аналогичному давлению уже со стороны Китая.

Эту же логику отмечает и партнер Института востоковедения РАН Таймур Хан из Исламабадского института стратегических исследований. Это может указывать, что подход по вовлечению Китая в водные вопросы с Индией постепенно становится основным во внешней политике Пакистана.

На конференции также обсуждались идеи о превращении двустороннего Договора в трехстороннюю рамку с участием Китая и о выработке международно признанного кодекса поведения для трансграничных рек региона.

Формально позиция Пекина эту конструкцию не меняет. Китайская сторона не является участником Договора о водах Инда, подписанного исключительно Индией и Пакистаном при посредничестве Всемирного банка, и юридических оснований для вмешательства в спор у нее нет. На это указывали и представители МИД Индии в ответ на попытки Исламабада привлечь Пекин к обсуждению. Тем не менее Пекин остается ключевым спонсором пакистанской гидроэнергетики, финансируя и технически сопровождая такие проекты, как плотина Диамер-Бхаша и Кохала, а в ответ на приостановку Договора ускорил строительство ряда объектов, включая плотину Мохманд. Китайские СМИ описывают индийскую приостановку Договора как форму «незаконной принудительной дипломатии» и как попытку «превратить воду в оружие».

Таким образом, приостановка Договора о водах Инда утратила характер временной санкционной меры и превратилась в постоянный элемент индийской стратегии сдерживания Пакистана. Более чем годовая продолжительность заморозки, пережившей военное обострение и международную дипломатическую кампанию Исламабада, свидетельствует о том, что Нью-Дели рассматривает эту меру как долгосрочный рычаг.

Более того, можно ожидать, что в будущем Китай будет активнее участвовать в решении этого и других вопросов безопасности в Южной Азии, поскольку Пекин становится главной надеждой Исламабада во время кризиса в сфере безопасности по всем направлениям.

О протестах в пакистанском Кашмире

В последние месяцы ситуация в контролируемом Пакистаном Кашмире значительно обострилась. Новый виток протестов начался после того, как 5 июня 2026 г. власти объявили о проведении выборов в законодательную ассамблею 27 июля и одновременно запретили деятельность Объединенного народного комитета действий (Joint Awami Action Committee, JAAC), обвинив организацию в террористической деятельности. JAAC является крупнейшим протестным движением региона, объединяющим представителей гражданского общества, предпринимателей и юристов.

Истоки нынешнего кризиса связаны именно с событиями сентября 2025 г. Тогда JAAC представил правительству региона программу из 38 требований. Одним из ключевых пунктов стало упразднение 12 мест в законодательной ассамблее, зарезервированных для выходцев из индийского Кашмира. Отказ властей рассматривать данную инициативу привел к массовым протестам. В результате тех протестов как минимум один человек погиб, десятки получили ранения. Спор вокруг зарезервированных мест так и не был урегулирован, а объявление новых выборов вновь вывело этот вопрос в центр повестки.

С точки зрения JAAC, проведение реформ до голосования имеет принципиальное значение. Организация рассматривает изменение действующей системы как необходимое условие формирования более представительного состава законодательного органа.

Особое недовольство вызывает механизм формирования 12 зарезервированных мест, которые составляют более четверти общего состава ассамблеи. Голосование по ним проводится за пределами самого региона. Восемь депутатов избираются кашмирцами, проживающими в провинции Пенджаб, еще четыре – в Синде, Белуджистане и Хайбер-Пахтунхве. Таким образом, значительное влияние на формирование регионального парламента получают избиратели, не проживающие непосредственно на территории контролируемого Пакистаном Кашмира.

Оппозиционные группы рассматривают такую систему как инструмент политического контроля со стороны Исламабада. По их мнению, она искажает результаты волеизъявления местного населения и способствует сохранению влияния федеральных властей на региональную политику.

Однако проблема представительства является лишь одним из факторов протестной активности. Существенную роль играет ухудшение социально-экономической ситуации. На протяжении последних двух лет JAAC активно использовал общественное недовольство ростом стоимости жизни. Особенно чувствительным вопросом остаются тарифы на электроэнергию. Несмотря на значительный гидроэнергетический потенциал региона, среди местного населения широко распространено мнение, что экономические выгоды от эксплуатации этих ресурсов распределяются несправедливо. Рост цен на топливо, пищу и другие товары первой необходимости особенно усилил недовольство местного населения.

Для Пакистана вопрос протестов в Кашмире имеет особое значение на фоне сохраняющихся внутренних вызовов безопасности. В последние годы власти страны сталкиваются с ростом активности сепаратистских движений и вооруженных группировок, прежде всего в Белуджистане и Хайбер-Пахтунхве. В этих условиях Исламабад все чаще делает ставку на радикальный метод борьбы, а не, например, переговоры с лучшей альтернативой.

Такой подход применяется не только в Кашмире. Показательным примером стала ситуация в Белуджистане, где 22 июня 2026 г. антитеррористический суд приговорил правозащитников Махранг Балоч и Сибгатуллу Шахджи к пожизненному заключению. Формально власти объясняют подобные меры необходимостью борьбы с терроризмом. Однако основную вооруженную угрозу в провинции представляет террористическая организация «Армия освобождения Белуджистана», но преследованию подвергаются и представители мирного протестного движения. Это свидетельствует о стремлении Исламабада максимально ограничить любую общественную активность, которая потенциально может способствовать усилению сепаратистских настроений.

Вместе с тем реализация подобной стратегии требует значительных сил и ресурсов. Сосредоточение усилий на подавлении протестной активности в Белуджистане может ограничить возможности федеральных властей по реагированию на кризисы в других нестабильных регионах, включая Кашмир и Хайбер-Пахтунхву.

Таким образом, Исламабад сталкивается с большим количеством крайне сложных проблем удержания целостности страны. Параллельно Пакистан сталкивается с внешними вызовами, такими как регулярные пограничные столкновения с Афганистаном, сохраняющаяся напряженность с Индией вокруг водного вопроса, а также рост реальной террористической активности.

События в регионе вызвали резонанс и за пределами Пакистана. Особую активность проявила кашмирская диаспора в Великобритании. В Лондоне прошли массовые акции протеста против действий пакистанских сил безопасности.

В результате 45 депутатов палаты общин поддержали инициативу, призывающую правительство Великобритании выразить серьезную обеспокоенность сообщениями о действиях пакистанских властей в контролируемом Пакистаном Кашмире. Исламабад отверг данную критику и призвал британских политиков не поддерживать организации, признанные запрещенными. Тем не менее для пакистанского руководства остается важным не допустить превращения кашмирской проблематики в часть более широкой международной дискуссии о нарушениях прав человека и политических репрессиях.

Официальная позиция Исламабада заключается в том, что механизм распределения 12 мест закреплен конституционно, а потому его изменение возможно только через решение самой законодательной ассамблеи. Следовательно, вопрос реформ может быть рассмотрен лишь после выборов. Однако противники действующей системы указывают, что сохранение существующего механизма фактически гарантирует сохранение текущего положения, поскольку зарезервированные места традиционно усиливают позиции партий, связанных с федеральным центром.

Расчет властей, вероятно, строится на том, что после формирования нового состава ассамблеи вопрос постепенно утратит актуальность. Однако сохраняющиеся социально-экономические проблемы и недовольство системой политического представительства создают условия для дальнейшей мобилизации протестных групп. Независимо от запрета JAAC, организации подобного типа, вероятно, продолжат искать возможности для оспаривания существующего политического порядка. В результате вопрос о 12 зарезервированных местах останется одним из ключевых источников напряженности в отношениях между контролируемым Пакистаном Кашмиром и федеральными властями Пакистана как в период избирательной кампании, так и после ее завершения.

О контактах ЕС с Афганистаном по миграционной проблематике

23 июня 2026 г. в Брюсселе состоялась первая с момента прихода Движения талибов (ДТ) к власти в августе 2021 г. официальная встреча представителей Европейского союза с делегацией Исламского Эмирата Афганистан (ИЭА). Переговоры были организованы Европейской комиссией совместно со Швецией и прошли при участии представителей 15 государств-членов ЕС. Афганскую делегацию возглавил официальный представитель МИД ИЭА Абдул Кахар Балхи. Для участия во встрече бельгийские власти выдали пяти членам афганской делегации однодневные визы с ограничением передвижения исключительно территорией Бельгии.

Официально переговоры носили технический характер и были посвящены вопросам возвращения афганских граждан, не имеющих законных оснований для пребывания на территории государств ЕС. Особое внимание уделялось процедурам депортации лиц, получивших отказ в предоставлении убежища, а также граждан, осужденных за тяжкие преступления или рассматриваемых европейскими государствами как потенциальная угроза безопасности. Помимо миграционной проблематики стороны обсудили вопросы консульского взаимодействия, идентификации возвращаемых лиц, выдачи проездных документов и создания устойчивых каналов коммуникации между европейскими структурами и афганскими властями.

Проведение встречи стало продолжением начатого в январе 2026 г. диалога между ЕК и представителями ИЭА в Кабуле. ЕС подчеркивает, что взаимодействие с ДТ не означает признания их правительства. В Брюсселе сохраняют приверженность подходу, сформулированному Советом ЕС в 2021 г., согласно которому любые контакты с талибами должны носить строго практический характер и оцениваться на основе пяти критериев: соблюдение прав человека, формирование инклюзивной политической системы, недопущение использования территории Афганистана террористическими организациями, обеспечение гуманитарного доступа и сохранение возможностей для безопасного выезда граждан из страны.

Вместе с тем встреча свидетельствует о постепенной трансформации европейского подхода к афганскому вопросу. На фоне усиления миграционного давления внутри ЕС все больше государств выступают за практическое взаимодействие с де-факто властями Афганистана. Дополнительным фактором стало ужесточение миграционной политики в ряде европейских государств, включая Германию, Австрию, Нидерланды, Данию и Швецию, правительства которых в последние годы последовательно выступают за расширение механизмов возвращения мигрантов, получивших отказ в предоставлении убежища. В октябре 2025 г. группа из 20 государств ЕС обратилась в Европейскую комиссию с призывом активизировать работу по возвращению лиц, утративших право на пребывание в Европе. В этих условиях отсутствие рабочих контактов с Кабулом стало рассматриваться как препятствие для реализации миграционной политики Евросоюза.

Представители Европейской комиссии подчеркивали, что переговоры не направлены на политическую нормализацию отношений с ИЭА и обусловлены исключительно необходимостью решения практических вопросов миграционного характера. По оценкам европейской стороны, отсутствие взаимодействия с афганскими властями существенно осложняет идентификацию лиц, подлежащих возвращению, оформление необходимых документов и организацию безопасного процесса депортации.

Вместе с тем развитие контактов с талибами вызывает серьезные разногласия внутри самого Европейского союза. Проведение переговоров в Брюсселе подверглось критике со стороны ряда депутатов Европарламента, которые расценили встречу как шаг, способный способствовать международной легитимации ИЭА. Председатель делегации Европарламента по связям с Афганистаном Ракель Гарсия Эрмида заявила, что проведение переговоров с представителями талибов в Брюсселе фактически создает для них дополнительную политическую площадку в центре европейской дипломатии. По ее словам, Европарламент предпринимал попытки не допустить проведения данной встречи, однако не смог повлиять на решение исполнительных структур ЕС.

Критики переговоров также выражают обеспокоенность судьбой депортируемых афганцев, включая бывших сотрудников прежних государственных структур, лиц, сотрудничавших с западными организациями, а также представителей уязвимых социальных и этноконфессиональных групп. Дополнительным фактором остается сохраняющаяся политика ДТ в отношении женщин и девочек, включая ограничения их доступа к образованию и общественной жизни.

Представители ИЭА охарактеризовали визит как историческое событие и первую встречу подобного уровня на территории Европейского союза. В афганских заявлениях подчеркивалось, что переговоры свидетельствуют о готовности европейских государств к прямому взаимодействию с Кабулом по вопросам, представляющим взаимный интерес. По заявлениям А. К. Балхи, в ходе переговоров обсуждались меры укрепления доверия, расширение дипломатического присутствия Афганистана в Европе и создание механизма «достойного возвращения» афганских граждан. Кабул стремится использовать миграционную проблематику в качестве одного из инструментов постепенного выхода из международной изоляции.

Сложившаяся ситуация демонстрирует нарастающее противоречие между нормативной и практической составляющими политики ЕС в отношении Афганистана. С одной стороны, Европейский союз продолжает придерживаться курса на непризнание ИЭА и регулярно критикует афганские власти за нарушения прав человека. С другой стороны, миграционные вызовы и вопросы безопасности вынуждают европейские государства выстраивать рабочие механизмы взаимодействия с де-факто руководством страны. В результате формируется модель ограниченного сотрудничества, при которой политическое признание отсутствует, однако технические контакты постепенно расширяются. При этом развитие диалога ограничивается отдельными практическими вопросами и не сопровождается изменением официальной позиции ЕС относительно признания ИЭА.

В среднесрочной перспективе наиболее вероятным представляется сохранение формулы «контакты без признания». ЕС продолжит развивать взаимодействие с Кабулом по вопросам миграции, консульского обслуживания, гуманитарной деятельности и отдельных аспектов безопасности, избегая при этом шагов, которые могли бы быть интерпретированы как официальное признание правительства талибов. Для ИЭА подобные контакты будут оставаться одним из немногих доступных механизмов расширения международной субъектности и постепенного ослабления режима дипломатической изоляции. Для афганского руководства миграционный диалог с ЕС представляет особую ценность, поскольку создает дополнительные возможности для расширения международных контактов без выполнения политических условий, которые Брюссель продолжает выдвигать в сфере прав человека и инклюзивного государственного управления.

Наумкин Виталий Вячеславович – научный руководитель Института востоковедения РАН, президент Научно-аналитического портала «Восточная трибуна», академик РАН, д. и. н., профессор.