30 июля 2026 г. ситуация вокруг испанского полуанклава Сеута, расположенного на северном побережье Африки и окруженного с суши марокканской территорией, достигла фазы острого кризиса. В результате массового наплыва мигрантов, который, по разным оценкам, составил от 50 до 70 тыс. человек, инфраструктура этого приграничного пункта оказалась перегружена. Испанские правоохранительные органы (Guardia Civil) не смогли в одиночку сдержать поток, что вынудило Мадрид объявить о введении чрезвычайных мер и мобилизовать подразделения сухопутных войск для патрулирования побережья. Премьер-министр Испании Педро Санчес совершил срочный визит в регион, назвав произошедшее нарушением территориальной целостности страны. Постоянное население Сеуты невелико (порядка 83–85 тыс. человек), и столь массовый наплыв мигрантов, число которых почти равно числу местных жителей, предопределил масштаб гуманитарного и инфраструктурного коллапса.

Однако за фасадом гуманитарной катастрофы просматривается иная, более глубокая реальность. Миграционные кризисы на границах испанских полуанклавов вряд ли могут быть объяснены исключительно стихийностью или недостатками в работе пограничных служб. Представляется, что они выступают в качестве управляемого инструмента гибридного давления, который Королевство Марокко использует для воздействия на Мадрид и Брюссель. При этом парадокс заключается в том, что Рабат, судя по всему, заинтересован не столько в ликвидации полуанклавов, сколько в сохранении их уязвимости: она дает ему возможность как оказывать политическое давление на Испанию и ЕС, так и получать экономическую помощь – под предлогом необходимости предотвращать миграционные кризисы.

Для проверки этой гипотезы стоит обратиться к географическим, правовым и политическим условиям, которые делают анклавы столь чувствительной точкой в отношениях Мадрида и Рабата.

К слову, аналогичная, хотя и значительно менее масштабная попытка прорыва была предпринята в тот же день и на границе второго испанского полуанклава, сопредельного Марокко, – Мелильи. Он расположен на том же средиземноморском побережье в 390 км к востоку. Однако если в Сеуте поток достиг десятков тысяч человек, то в Мелилье он не превысил 1,1 тыс.

Следует отметить, что эта устойчивая асимметрия миграционной нагрузки между двумя приграничными пунктами имеет под собой четкие географические основания. Сеута отделена от материковой Испании всего 14 км Гибралтарского пролива, а открытая береговая линия создает условия для массовых заплывов. Мелилья же удалена от метрополии более чем на 200 км, а ее портовая инфраструктура защищена волнорезами, делающими морское проникновение крайне затруднительным. Поэтому основной поток в Мелилью идет по суше и его интенсивность несопоставимо ниже.

Испанские полуанклавы в Северной Африке наряду с Канарскими островами являются одними из главных точек входа нелегальной миграции в Европу: по данным испанского МВД, на них приходится до 15% всех нелегальных пересечений морских и сухопутных границ Испании из стран Африки. Географическое положение Сеуты и Мелильи обусловливает миграционные потоки из обширного ареала Сахеля и Западной Африки – от Камеруна до Алжира, а также вдоль атлантического побережья континента, преимущественно по историческим транссахарским маршрутам. При этом, по оценкам МВД Испании, основу нелегальной миграции составляют граждане Марокко, Алжира и выходцы из Гвинеи-Конакри.

Примечательно, что Сеута и Мелилья являются единственными территориями Европейского союза в Африке, находясь под испанским суверенитетом уже более пяти веков. Сеута была захвачена Португалией в 1415 г., а после объединения португальской и испанской корон в Иберийскую унию (1580–1640) перешла под контроль Испании; Мелилья была взята короной Кастилии еще в 1497 г. Марокко, обретшее независимость в 1956 г., с тех пор оспаривает принадлежность анклавов, рассматривая их как «оккупированные» территории и включая в концепцию «Великого Марокко». Однако международное право и ООН не признают их колониями в классическом смысле, считая испанскими провинциями. Для Испании и ЕС статус анклавов является принципиальным: это единственная сухопутная граница Евросоюза на африканском континенте. Именно этот правовой статус, создающий экстерриториальный плацдарм ЕС в Африке, делает анклавы идеальным рычагом давления.

Для понимания происходящих событий полезно взглянуть на трансграничные миграционные потоки не как на стихийное бедствие или гуманитарный кризис, а как на инструмент целенаправленного политического давления. В научной литературе эта логика описана в рамках концепции «принуждение посредством миграции» (Coercive Engineered Migration), разработанной американским политологом Келли Гринхилл. Согласно этому подходу, государство может сознательно создавать или использовать массовые перемещения людей для того, чтобы заставить другое государство пойти на уступки, создавая для него неприемлемые внутриполитические и экономические издержки.

О применимости данной концепции к марокканско-испанским отношениям свидетельствует избирательный характер пограничного контроля: в одни периоды границы перекрываются жестко и эффективно, в другие – контроль сознательно ослабляется либо превентивные меры не предпринимаются. Эта вариативность, коррелирующая с состоянием политического диалога между Рабатом и Мадридом, подтверждает, что миграционные потоки используются как управляемый инструмент давления.

Первым и прецедентным эпизодом в череде подобных событий новейшей истории испанских полуанклавов стал майский кризис 2021 г. После того как Мадрид принял на лечение лидера Фронта ПОЛИСАРИО Брахима Гали (непримиримого противника марокканского присутствия в Западной Сахаре, многолетнего главу движения, добивающегося независимости этой территории при поддержке Алжира), марокканские пограничные службы в течение 48 часов ослабили контроль на границе, что позволило более чем 10 тыс. мигрантов беспрепятственно проникнуть в Сеуту. Причинно-следственная связь была очевидна, и результатом стали политические уступки со стороны Испании: в марте 2022 г. Педро Санчес признал марокканский план автономии Западной Сахары «самой серьезной и реалистичной основой» урегулирования конфликта вокруг этой спорной территории.

На протяжении последующих лет напряженность на границах полуанклавов колебалась в зависимости от состояния дипломатического диалога. Достигнутый в 2022 г. компромисс способствовал временной стабилизации обстановки в 2022–2023 гг. Однако уже к 2024 г. политический фон начал меняться. Внутри испанского правительства нарастал раскол по вопросу Западной Сахары: левые партнеры социалистов (Podemos, Sumar) обвиняли официальный Мадрид в отказе от исторической справедливости для сахарского народа и требовали пересмотра уступок Рабату, в то время как правая оппозиция (PP) добивалась в парламенте резолюции, осуждающей «односторонний» и «унизительный» разворот Испании в пользу Марокко. Даже официальная встреча на высшем уровне в декабре 2025 г. была омрачена бойкотом со стороны части коалиции. Одновременно в судах ЕС оспаривались соглашения с Марокко, включающие ресурсы Западной Сахары, что создавало юридическую неопределенность вокруг позиции Испании и ЕС в целом. Испанская оппозиция предупреждала: уступки Марокко могут иметь далеко идущие последствия. По их мнению, это создает опасный прецедент, который в перспективе может побудить Рабат выдвинуть территориальные претензии и к морским пространствам вокруг Канарских островов.

Таким образом, напряжение не исчезло: оно лишь перешло в скрытую фазу. Рабат, по-видимому, внимательно отслеживал эти сигналы. Не дожидаясь, пока испанская позиция по Западной Сахаре будет окончательно пересмотрена, Марокко, как можно предположить, начало постепенно наращивать миграционное давление на полуанклавы, используя их как наиболее чувствительный рычаг воздействия. На этом фоне число нелегально проникших в Сеуту и Мелилью выросло с 2,5 тыс. в 2024 г. до 3,6 тыс. в 2025 г. (т.е. на 45%). Этот устойчивый годовой тренд стал предвестником нового витка напряженности.

Важно подчеркнуть, что в 2024–2025 гг., в отличие от 2021 г. (когда контроль был сознательно ослаблен) и 2026 г. (когда марокканские власти фактически воздержались от превентивных мер), пограничные службы Королевства, как правило, действовали жестко и скоординированно с испанскими силами, предотвратив, например, только за август 2024 г. более 11 тыс. попыток проникновения. Это указывает на то, что миграционный рычаг не был задействован в режиме «ультиматума», однако его потенциал сохранялся, а сам рост числа попыток служил сигналом для Мадрида о сохраняющейся уязвимости полуанклавов.

Нынешний кризис 2026 г. при сохранении той же концептуальной природы отличается более сложной конфигурацией акторов и инструментов. Ключевой вопрос заключается в том, изменилась ли природа марокканского давления или речь идет лишь об усложнении тактики. Ответ на этот вопрос дает анализ хронологии событий, предшествовавших штурму.

8 июля 2026 г. Верховный суд Испании постановил, что процедура немедленного возврата не может применяться к мигрантам, прибывающим морским путем, без соблюдения надлежащих правовых гарантий – наличия переводчика, адвоката и возможности подать запрос о предоставлении убежища. Упрощенная процедура возврата осталась применима только к тем, кто пытался преодолеть сухопутные заграждения – исключительно на границах этих двух полуанклавов. Решение было вынесено по итогам рассмотрения дела гражданина Алжира, задержанного в ноябре 2024 г. при попытке вплавь добраться до Сеуты и переданного марокканским властям без соблюдения каких-либо формальных процедур. Суд признал такие действия незаконными, поскольку закон допускает немедленный возврат только при преодолении физических элементов сдерживания (заборов, ограждений), а море таковым не является. Безусловно, решение de jure не означало легализации въезда и не гарантировало мигрантам права на пребывание в Испании. К тому же для граждан Марокко действует отдельный правовой механизм – испанско-марокканское соглашение о реадмиссии 1992 г., которое обязывает Марокко принимать обратно своих граждан, оказавшихся на испанской территории без разрешения. Именно на основе этого соглашения было возвращено в Марокко подавляющее большинство из десятков тысяч мигрантов – граждан Марокко. Однако сама правовая коллизия – усложнение процедуры возврата для прибывающих по морю – была оперативно использована в информационном пространстве. В марокканских социальных сетях развернулась масштабная кампания дезинформации. Суть судебного акта была сведена к упрощенной интерпретации: морской путь въезда освобождает от депортации, что побудило тысячи людей попытаться пересечь границу. Как констатировал официальный представитель МВД Марокко Р. Ал-Хальфи, беспрецедентный масштаб наплыва стал результатом совокупного воздействия трех факторов: деятельности организованных сетей нелегальной миграции, ошибочного толкования испанских правовых норм и массированного распространения недостоверной информации.

Сама по себе эта версия не лишена оснований, однако она оставляет за скобками политический контекст, без которого масштаб кризиса 2026 г. невозможно объяснить. Официальная версия Рабата не дает ответа на главный вопрос: почему марокканские власти, продемонстрировавшие в 2023–2025 гг. способность жестко подавлять попытки прорыва, на сей раз фактически воздержались от превентивных мер? Ответ, по-видимому, лежит в политической плоскости.

В начале июля 2026 г. испанский парламент разблокировал законопроект о предоставлении гражданства сахарави, родившимся до 1977 г.[1] Согласно ряду оценок, его действие может распространяться не только на самих сахарави, но и на их прямых потомков, что увеличивает потенциальное число бенефициаров до 80–200 тыс. человек[2]. Таким образом, инициатива выходит за рамки гуманитарной и приобретает демографическое и политическое измерение. Для Рабата этот шаг стал прямым вызовом его суверенитету над Западной Сахарой – попыткой ревизии уступок, которых Марокко добилось от Испании в 2022 г. ценой разрыва испано-алжирских отношений и фактического отказа Мадрида от многолетнего нейтралитета в сахарском вопросе.

Наконец, 20 июля 2026 г. премьер-министр Испании Педро Санчес совершил официальный визит в Алжир. Переговоры касались, помимо прочего, энергетики и миграционного сотрудничества. Для Марокко этот визит стал сигналом о том, что Мадрид пытается восстановить отношения с главным региональным соперником Рабата, чем подрывает достигнутый в 2022 г. баланс. Алжир остается одним из ключевых поставщиков газа в Испанию. Однако после ухудшения двусторонних отношений в 2022 г. испанские компании были вынуждены переориентироваться на более дорогой рынок сжиженного природного газа (СПГ), нарастив закупки из США. Это привело к росту затрат и повысило уязвимость Испании перед колебаниями мировых цен, что делает нормализацию отношений с Алжиром не только политическим, но и экономическим приоритетом для Мадрида, особенно на фоне глобальной энергетической турбулентности 2026 г., затронувшей маршруты через Ормузский пролив.

30 июля 2026 г., спустя десять дней после визита Санчеса в Алжир, произошел массовый штурм Сеуты с участием десятков тысяч человек. За этот период дезинформация о том, что прибывающие морем не подлежат депортации, распространилась через социальные сети, а тысячи молодых людей из Касабланки, Феса и Кенитры организованно прибыли в приграничный Фнидек. Указанная хронология вписывается в устойчивый паттерн: Рабат использует пограничный контроль как инструмент внешнеполитического давления, реагируя на геополитический курс Мадрида. В 2021 г. демонстративное ослабление контроля последовало за приемом лидера Фронта ПОЛИСАРИО и было призвано принудить Мадрид к уступкам. В 2026 г. – за визитом в Алжир и законопроектом о гражданстве сахарави, что воспринималось как попытка ревизии уже достигнутых в 2022 г. договоренностей. В обоих случаях Мадрид получал сигнал: любые шаги, воспринимаемые Рабатом как угроза его интересам в Западной Сахаре или как попытка пересмотра сложившегося баланса сил в регионе (включая сближение с Алжиром), чреваты эскалацией миграционного давления.

Высказывалось мнение, что, ослабив контроль, власти стремились «спустить» накопившееся социальное напряжение, позволив безработной молодежи покинуть страну. Однако эта версия не выдерживает критики. Подавляющее большинство прорвавшихся было депортировано обратно в течение нескольких дней – следовательно, долгосрочного эффекта «разрядки» достигнуто не было. Гораздо более убедительным выглядит объяснение, что миграционный штурм был для Рабата в первую очередь целенаправленной демонстрацией силы и уязвимости испанской границы, приуроченной к дипломатическому демаршу Мадрида.

Особого внимания заслуживает операционный механизм, обеспечивающий эту стратегию. Ключевой особенностью кризиса 2026 г. стало лавинообразное распространение дезинформации в социальных сетях, которое предшествовало физическому штурму границы. Согласно данным марокканских СМИ и международных агентств, координация велась через закрытые группы в WhatsApp, которыми, по некоторым данным, управлял номер с алжирским префиксом. Это свидетельствует о наличии организационного элемента, выходящего за рамки спонтанного скопления людей.

Однако здесь возникает ключевое противоречие. Марокко – это государство с одним из самых мощных силовых и разведывательных аппаратов в арабском мире. Внутреннее цифровое пространство страны, особенно темы, касающиеся национальной безопасности и границ с Испанией, жестко мониторится спецслужбами. Утверждение о том, что алгоритмы соцсетей раскачивали тему штурма неделями, а тысячи молодых людей массово скупали билеты до приграничного Фнидека, не могло остаться незамеченным для марокканской разведки.

Возможны два объяснения. Согласно первому, Алжир, используя уязвимость марокканской молодежи к дезинформации и накопленное социально-экономическое недовольство, целенаправленно организовал кампанию. По состоянию на начало 2026 г. в Марокко более 1,5 млн молодых людей в возрасте 15–24 лет не работают, не учатся и не проходят профессионального обучения – именно эта категория составила основную массу участников штурма. Целью Алжира было нанести удар по имиджу Королевства в день главного национального праздника – 30 июля, Дня трона (Fête du Trône), ознаменовавшего 27-ю годовщину восшествия короля Мухаммеда VI на престол. Кроме того, дестабилизация ситуации на границе должна была осложнить переговоры Испании с ЕС: кризис в Сеуте спровоцировал острую полемику внутри Евросоюза, поставив Мадрид под огонь критики со стороны стран, требующих ужесточения миграционной политики.

Второе объяснение предполагает, что спецслужбы Марокко сознательно не пресекли подготовку на ранней стадии, позволяя толпе разрастись до критической массы. При этом «алжирский след» в WhatsApp становится удобным алиби: он позволяет Рабату сохранить лицо, переложив ответственность на внешнего врага, одновременно используя сам миграционный штурм как мощный сигнал для Мадрида.

Важно отметить, что эти объяснения не являются взаимоисключающими. Марокко могло как воспользоваться чужой провокацией, так и стать ее жертвой, превратив уязвимость собственных граждан к дезинформации в инструмент внешнеполитического давления. Опыт прошлых лет подтверждает эту амбивалентность: когда Рабату политически выгодно – его пограничники «не замечают» толпы на пляжах, когда Рабат договаривается с Мадридом – марокканский спецназ мгновенно зачищает пограничную зону, применяет водометы и жестко блокирует подходы. В ходе подобных вспышек (например, осенью 2024 г.) марокканские суды показательно судили десятки человек за «подстрекательство к нелегальной миграции в соцсетях», что демонстрирует способность режима оперативно реагировать на информационные угрозы, когда он этого хочет.

Таким образом, «алжирский след» – это тактический элемент, возможно, дезинформационный, но не меняющий сути: миграционный штурм стал возможен именно потому, что Рабат позволил ему случиться, и случился он именно тогда, когда это было политически выгодно Марокко. Идентификация испанскими правоохранительными органами среди участников прорыва нескольких человек, предположительно связанных с марокканскими спецслужбами, укладывается в эту логику.

Европейский союз смотрит на ситуацию вокруг анклавов сугубо через призму европоцентристской безопасности и сдерживания рисков, что делает его уязвимым для марокканского давления. Брюссель идет на уступки по трем ключевым причинам. Во-первых, неконтролируемые прорывы границ выступают триггером для взрывного роста популярности ультраправых и евроскептических партий внутри самой Европы. Любой миграционный кризис на южных границах ЕС немедленно подхватывается правыми популистами, которые используют его для критики европейской бюрократии и миграционной политики в целом. Чтобы удержать внутриполитическую стабильность, Брюссель готов платить любую цену – от финансовых вливаний до политических уступок. Во-вторых, ЕС не имеет единой жесткой миграционной армии и переложил функцию «санитарного кордона» на внешние государства, среди которых Марокко занимает ключевое место. В-третьих, Брюссель предпочитает вкладывать средства во внешние механизмы сдерживания миграции, нежели реформировать собственное неповоротливое законодательство. Эта бюрократическая инерция делает ЕС заложником марокканской стратегии, поскольку любой сбой на границе оборачивается «политическим землетрясением» внутри союза, а восстановление контроля требует экстренных финансовых вливаний в Рабат.

Марокко последовательно декларирует стремление к возвращению полуанклавов, однако в обозримой перспективе такой исход представляется маловероятным. Поэтому Рабат, с одной стороны, научился извлекать материальную выгоду из их существования, а с другой – нельзя исключать, что периодическая дестабилизация ситуации на границах рассматривается им как инструмент давления, который в долгосрочной перспективе потенциально способен побудить европейские государства пересмотреть свое присутствие в Северной Африке.

В краткосрочной и среднесрочной перспективе именно экономический аспект сотрудничества с ЕС остается для Рабата наиболее ощутимым. В рамках Европейского инструмента соседства (ENI) на 2014–2020 гг. Марокко получило от Брюсселя порядка 1,4 млрд евро, включая средства на интеграцию и управление границами. После кризиса в Сеуте 2021 г. был выделен экстренный пакет в рамках новой операционной договоренности между ЕС и Марокко по борьбе с контрабандой мигрантов (июль 2022 г.) на сумму 500 млн евро на оперативное сдерживание миграции. В рамках нового инструмента – Инструмента соседства, развития и международного сотрудничества «Глобальная Европа» (NDICI-GE) на 2021–2027 гг. запланирован пул инвестиций в размере около 1,2 млрд евро на поддержку реформ, модернизацию инфраструктуры МВД и цифровой контроль границ.

Общий объем финансовых обязательств ЕС перед Марокко в сфере миграционного сотрудничества за последнее десятилетие превышает 3 млрд евро. Эти средства направлены на то, чтобы Марокко выполняло роль внешнего «санитарного кордона» на южных рубежах Европы, сдерживая нелегальные потоки мигрантов.

Эти цифры наглядно демонстрируют: Сеута и Мелилья являются для Рабата устойчивым источником доходов. Если статус полуанклавов изменится и сухопутная граница ЕС на африканском континенте будет ликвидирована, стратегическая ценность Марокко для Брюсселя существенно снизится, а финансовые потоки, направляемые на укрепление пограничной инфраструктуры, иссякнут. Таким образом, можно также предположить, что Рабат в значительной степени заинтересован в сохранении Сеуты и Мелильи именно в их текущем уязвимом статусе. Подобная логика позволяет Марокко извлекать выгоду не только из своего географического положения, но и из самой угрозы дестабилизации, регулярно предъявляя счет Брюсселю за «сохранение спокойствия» на южных рубежах Европы.

Проведенный анализ позволяет утверждать, что Королевство Марокко находится в ситуации гарантированного геополитического выигрыша при любом развитии событий. В рамках сценария сохранения статус-кво Рабат удерживает в руках мощнейшее гибридное оружие. Города остаются рычагом влияния, позволяющим добиваться от ЕС крупных финансовых вливаний, смягчать критику Брюсселя в адрес внутриполитической ситуации в Марокко и навязывать Испании выгодные для Рабата условия в региональной политике.

В рамках гипотетического сценария передачи полуанклавов под контроль Марокко Рабат получает символический и геополитический выигрыш: снимается многовековой территориальный спор, а Сеута и Мелилья – последние европейские владения на африканском континенте – переходят под марокканский суверенитет; кроме того, под контроль Королевства попадают стратегически важные порты, что позволяет полностью контролировать южный вход в Гибралтарский пролив.

Хронологический анализ позволяет утверждать, что в 2026 г. Марокко действовало по той же логике, что и в 2021 г., но с более сложной тактикой. Испания своими действиями создала политический и правовой контекст, который Рабат использовал как триггер для активации миграционного рычага. Дезинформация и «алжирский след» стали тактическими инструментами, но не изменили природу марокканского давления. Как и в 2021 г., Марокко продемонстрировало способность в любой момент дестабилизировать ситуацию на границе, когда испанский курс отклоняется от угодного Рабату направления.

Таким образом, текущее обострение вокруг Сеуты следует рассматривать как выверенную демонстрацию силы со стороны Марокко, подтверждающую, что уязвимость европейских анклавов является фундаментом марокканского геополитического превосходства в регионе. Пока ЕС и Испания будут оставаться заложниками собственной миграционной уязвимости, Рабат будет сохранять возможность диктовать условия, периодически напоминая о своей «козырной карте» через эскалацию на границах Сеуты и Мелильи.

Предпосылки для повторения миграционных кризисов на границе Испании и Марокко будут сохраняться, пока не устранен фактор границ, уязвимых для миграционных потоков. Полностью устранить его можно возвращением территории испанских эксклавов под контроль Марокко, о чем мягко намекает официальная риторика Рабата.

Фурсова Евгения Николаевна –  эксперт "Восточной трибуны", к.и.н.

[1] До 1975 г. Западная Сахара оставалась испанской колонией, официально именовавшейся «53-й провинцией» Испании. Ее жители – сахарави обладали статусом испанских подданных (в ряде документов – «испанцев-туземцев»). После вывода испанской администрации в феврале 1976 г. королевским декретом от августа того же года был установлен годичный срок (до 29 сентября 1977 г.) для подачи заявления о сохранении испанского гражданства. Однако на практике реализовать это право оказалось невозможно: испанские учреждения покинули территорию, а сама она перешла под контроль Марокко и Мавритании; к тому же в условиях войны и массового исхода населения в алжирские лагеря беженцев доступ к испанским судам и консульствам отсутствовал, а многие удостоверяющие документы были утрачены или аннулированы. Вследствие этого подавляющее большинство сахарави утратили какую-либо гражданскую принадлежность, и значительная часть из них сохраняет статус апатридов по сей день.

[2] Данный диапазон относится к поколенческой цепочке – от родившихся до 1977 года до их потомков. Законопроект, таким образом, восстанавливает утраченную юридическую связь конкретной группы с Испанией. Однако очевидно, что он охватывает значительную часть сахарави. При этом их общая численность остается предметом дискуссий и варьируется от нескольких сотен тысяч до более чем полумиллиона человек. Подобный разброс обусловлен отсутствием единого реестра, а также сложностью учета кочевого населения, не связанного жесткими государственными границами и традиционно циркулирующего между восточными районами Западной Сахары, Алжиром и Мавританией. Кроме того, разнятся и методологии подсчета беженцев в алжирских лагерях, численность которых нередко становится предметом политических манипуляций. Что касается сахарави, интегрированных в марокканское общество на подконтрольных Рабату территориях (включая города Западной Сахары и южные провинции Королевства), их учет, напротив, не представляет особой сложности, однако эти данные, как правило, не включаются в оценки международных организаций, что также вносит вклад в общий разброс цифр.