До июля 2024 г. Франция старалась придерживаться политики нейтралитета в отношении затянувшегося территориального спора о статусе Западной Сахары (ЗС). Напомним, что Алжир оставался колонией европейской республики до 1962 г., а Марокко находилось под ее протекторатом до 1956 г. Париж стремился в равной степени сотрудничать с обоими государствами, поскольку поддержка одной из сторон неизменно вела к ухудшению отношений с другой.

Однако равновесие было нарушено 30 июля 2024 г., когда стало известно о содержании официального письма Эммануэля Макрона королю Марокко Мухаммаду VI, датированного 9 июля 2024 г. В послании президент заявил, что Франция признает план автономии ЗС в рамках марокканского суверенитета как «единственную основу для достижения справедливого, долгосрочного и согласованного политического решения». Он также заверил монарха в незыблемости французской позиции по этому ключевому для королевства вопросу, касающемуся его национальной безопасности. Такой поворот предсказуемо вызвал резкую реакцию Алжира, который отозвал посла из Парижа, что привело к одному из самых серьезных дипломатических кризисов в отношениях между двумя странами. Последний завершился в 1962 г., когда после окончания кровопролитной войны Алжир обрел независимость от Франции.

Смена позиции Парижа по данному вопросу объясняется целым комплексом причин, среди которых не последнее место занимают торговые интересы Пятой республики в регионе. Очевидно, одним из ключевых мотивов сближения с Рабатом являются экономические перспективы французского бизнеса в Марокко и, в частности, в ЗС. Париж активно расширяет деятельность в таких секторах, как оборона и безопасность, иммиграция, образование, промышленность, недвижимость и сфера услуг, а также планирует инвестиции в стратегически важные отрасли: водные ресурсы, энергетику и транспорт. Предпринимаемые шаги призваны укрепить и расширить партнерство, что включает работу над конкретными проектами, связанными в том числе с ЗС.

Как представляется, сложная стратегия Эммануэля Макрона рассчитана не только на получение значительной экономической выгоды. Несмотря на то, что, выстраивая внешнюю политику в Северной Африке, Франция традиционно балансировала между Марокко и его региональным соперником Алжиром, в 2024 г. на фоне внутреннего давления президент пожертвовал равновесием ради быстрых и осязаемых экономических и геополитических преференций на международной арене. После неудач на парламентских выборах летом прошлого года и в преддверии решения Суда ЕС, по которому 4 октября 2024 г. были аннулированы два ключевых соглашения (по торговле и рыболовству) между Европейским союзом и Марокко, он, опираясь на лоббистскую поддержку бизнеса и дипломатии, сделал ставку на более тесное сотрудничество с Рабатом.

Непосредственную выгоду Франция смогла получить уже во время визита Макрона в Рабат 29 октября 2024 г. (т.е. через три месяца после обнародования его письма с признанием марокканского плана по ЗС), когда было заключено множество коммерческих и инвестиционных соглашений на сумму порядка 10 млрд евро. В их подписании участвовали сорок генеральных директоров крупнейших отраслевых компаний, включая Alstom (транспорт), ENGIE (энергетика), TotalEnergies (нефтегазовая сфера), CMA CGM Group (логистика/перевозки) и т.д.

Не вызывает сомнений, что Франция изменила свою позицию под серьезным влиянием про-марокканской стратегии США – а именно представленной в 2020 г. инициативы администрации Трампа о признании суверенитета королевства над ЗС, –которая задала новый политический вектор для их союзников. Солидаризируясь с Соединенными Штатами, в 2023 г. марокканский план автономии признала Испания. Поддержав этот подход, Париж де-факто последовал за Вашингтоном, что привело к консолидации западного альянса.

Назначение послом во Франции в мае текущего года Чарльза Кушнера – фигуры, чей семейный клан неразрывно ассоциируется с про-марокканским направлением во внешней политике США, – могло быть воспринято Парижем как еще один важный сигнал. Ключевую роль в формировании этого курса сыграл его сын, Джаред Кушнер, занимавший пост старшего советника президента США (2017–2021 гг.) и выступивший архитектором Авраамских соглашений (2020 г.). Именно в рамках сделки о нормализации отношений между Израилем и Марокко администрация Дональда Трампа официально признала суверенитет Рабата над ЗС. Таким образом, назначение Чарльза Кушнера в Париж могло свидетельствовать не только о высоком приоритете данного направления для Вашингтона, но и о намерении сторон наладить более тесное взаимодействие по западносахарскому досье.

Пересмотр Францией своей позиции по ЗС стал следствием стратегического смещения целей в Магрибе и Сахеле. Новая политика призвана восстановить влияние в традиционной зоне интересов и укрепить статус Парижа в качестве ключевого партнера Рабата в условиях растущей иностранной конкуренции.

Во-первых, признание Францией марокканского плана автономии стало кульминацией процесса, в рамках которого союзники североафриканского государства уже начали пожинать политические и экономические плоды сотрудничества. Дело в том, что в последние годы традиционно прочное положение Франции как главного партнера королевства начало ослабевать. Так, Испания обогнала ее по товарообороту еще в 2012 г. и стабильно удерживает лидирующие позиции. В 2022 г. США, а позднее ОАЭ, Германия и Китай, вытеснили ее и из числа крупнейших инвесторов. Признав марокканский план автономии, Париж предпринял попытку вернуть стратегическое влияние в стране и заработать свою долю экономических дивидендов, ведь Марокко намекало внешним партнерам, что они смогут получить их в обмен на поддержку.

Во-вторых, после серии военных переворотов в Сахеле в начале 2020-х гг., когда французские войска были вынуждены покинуть Мали, Буркина-Фасо и Нигер, Париж рассчитывал, что его традиционный, хоть и непростой партнер Алжир выступит посредником в регионе. Однако у североафриканской республики возникли серьезные разногласия с соседями. К 2023 г., когда был образован Альянс государств Сахеля, влияние Алжира значительно ослабло. Страны пояса стремились к большей самостоятельности и сочли прежние модели безопасности под эгидой Алжира неэффективными. В результате они сделали ставку на военную помощь незападных государств и частных военных компаний.

На этом фоне Марокко, наоборот, активно наращивало влияние, заключая геополитические и экономические соглашения с государствами региона. В данном контексте следует отметить, что королевство – не только важный «шлюз» Сахары и Сахеля, но и лидер по объему иностранных инвестиций в ряд африканских стран.

Наконец, отсутствие устойчивой динамики в отношениях с Алжиром также повлияло на эволюцию внешнеполитического курса Франции. Попытки Макрона активизировать двустороннее партнерство и инициировать процесс исторического примирения с бывшей колонией не принесли ожидаемых результатов. Участники переговоров не смогли побороть взаимное недоверие, и дипломатические отношения продолжали периодически осложняться. Фундаментальным препятствием для обоюдовыгодного сотрудничества остается коллективная историческая память – сформировавшееся за 132 года колониальное наследие и травма, нанесенная войной за независимость. Иными словами, непоследовательная дипломатия Макрона не смогла обеспечить Франции статус ключевого союзника Алжира. Возникла парадоксальная ситуация: на закрытом алжирском рынке французские компании сталкивались с системными ограничениями, а на открытом и динамичном марокканском начинали терять исконно сильные позиции в пользу других игроков.

Таким образом, решение признать план автономии по ЗС можно интерпретировать как прагматичный выбор в пользу более тесного взаимодействия с тем партнером, который воспринимается как вполне предсказуемый и стратегически важный в контексте региональной безопасности и экономических интересов. Этот продуманный шаг, безусловно, был сделан с учетом риска дальнейшего ослабления связей с Алжиром.

Политические решения, принятые президентом Французской Республики, по сути, вставшим на сторону Марокко в конфликте вокруг ЗС, спровоцировали глубокий кризис в отношениях с Алжиром. Они также привели к расширению алжирского экспорта энергоносителей в другие страны, снижая зависимость бывшей колонии от французского рынка, способствовали диверсификации торговли (особенно в области промышленной продукции и продовольствия) в пользу новых партнерств – Китая, Индии, Турции и государств Африки. Кроме того, будучи одним из крупнейших импортеров зерна, Алжир, переориентировавшись на российских поставщиков, с осени прошлого года исключил французские компании из тендеров на покупку пшеницы.

Вероятно, в Париже исходили из того, что инерция прежних двусторонних связей и взаимная экономическая заинтересованность послужат амортизаторами и позволят со временем стабилизировать отношения после нанесенного дипломатического удара. Однако реакция Алжира свидетельствует о том, что данный расчет мог оказаться ошибочным: значимость исторической памяти и принципиальной позиции по вопросу ЗС оказалась выше, чем предполагали французские стратеги.

Попытки Парижа нормализовать диалог, в частности предпринятая инициатива по организации встречи на полях саммита G20 в Йоханнесбурге 22–23 ноября с.г., не увенчались успехом, о чем можно судить уже по тому, что президент Абдельмаджид Теббун отсутствовал на данном мероприятии. Тем не менее ряд западных наблюдателей констатирует, что франко-алжирские отношения «не достигнув стадии потепления, вступили в фазу управляемой деэскалации». Как отмечают эксперты, этот процесс был инициирован телефонным разговором глав государств 31 марта с.г., за которым последовал апрельский визит министра иностранных дел Франции Жана-Ноэля Барро в Алжир, что якобы «отражает проявление прагматизма и стремление сторон к контролю над кризисом».

Однако подобная оценка не увязывается с чередой дипломатических скандалов, которые вспыхивали на протяжении всего текущего года. Инициированный французами курс на ревизию базовых двусторонних соглашений, сопровождавшийся взаимными ограничительными мерами в дипломатической и визовой сферах, привел к дестабилизации договорно-правовой базы отношений между двумя государствами. Кульминацией кризиса стал демарш Франции, объявившей о приостановлении безвизового режима для официальных лиц, что повлекло за собой симметричную реакцию Алжира в виде денонсации соответствующего соглашения от 2013 г.

Еще больше усиливает напряженность решение, принятое недавно Национальным собранием Франции: нижняя палата парламента призвала правительство прекратить действие франко-алжирского соглашения от 1968 г., которое давало алжирским гражданам преимущества перед другими иностранцами, проживающими в государстве – они могли рассчитывать на упрощенный порядок получения социальных выплат, долгосрочных видов на жительство и послабления при воссоединении семей.

Безусловно, коренной разворот Франции в западносахарском вопросе, нарушивший длительный нейтралитет, знаменует собой стратегический выбор в пользу определенного прагматизма, при котором прямые экономические выгоды и укрепление геополитических позиций через союз с Марокко признаны более значимыми, чем хрупкое балансирование между Рабатом и Алжиром. Этот расчетливый шаг, обусловленный внутриполитической конъюнктурой и стремлением поддержать линию Вашингтона, однако, чреват долгосрочными стратегическими издержками. Так, углубляя партнерство с Марокко, Франция не просто обострила отношения с Алжиром, но и структурно ослабила свою роль в Магрибе, сделавшись заложником одной из сторон конфликта. В перспективе это сужает поле дипломатических маневров Парижа, усиливает зависимость от марокканской стабильности и, несмотря на тактические попытки деэскалации, рискует окончательно перевести Алжир в лагерь стратегических конкурентов.

Что касается получения независимости западносахарским регионом, сторонником чего выступает Алжир, подобный сценарий становится все менее реалистичным. Недавнее голосование в СБ ООН, поддержавшем марокканский план автономии по Западной Сахаре, – лишнее тому подтверждение. Эта позиция продолжит укрепляться и по мере дальнейшего освоения и развития территории совместно с международными (в т.ч. французскими) инвесторами – будь то масштабные инициативы в области зеленой энергетики, опреснения воды, разработки редкоземельных месторождений, начавшиеся по всей Западной Сахаре, или проект по расширению сети высокоскоростных поездов до столицы Эль-Аюн, на реализацию которого нацелен французский бизнес.

Фурсова Евгения Николаевна –  эксперт "Восточной трибуны", к.и.н.