В декабре пройдет год с тех пор, как в одночасье рухнул казавшийся незыблемым режим Асадов с его могущественным аппаратом насилия и армией, одержавшей, как считали в Дамаске, окончательную победу в гражданской войне. Это взрывное событие было из разряда тех, которые в перспективе прогнозируются, но, как это бывает на Ближнем Востоке, каждый раз остаются «ожидаемой неожиданностью» – подобно масштабам продолжающейся с 7 октября 2023 года жестокой войне в Газе, обменам ракетными ударами между Израилем и Ираном, быстрому упадку влияния шиитской организации «Хизбалла» на ливанскую политику или прямому вовлечению в конфликт йеменских хуситов.

Смена власти в Сирии, известной чередой военных переворотов в 50-е – 60-е годы, на этот раз представляет собой не просто приход в президентский дворец новых хозяев. Кардинальные перемены в стране, традиционно влиятельной в регионе и одновременно сильно зависимой от поддержки извне, имеют свои отличительные особенности.

Изменился конфессиональный баланс в самой политической системе, что, как показывает иракский опыт, не обходится без внутренних потрясений. Из-за тяжёлого груза прошлого и многолетней гражданской войны (2011–2024 гг.) алавитское меньшинство, представители которого более пятидесяти лет удерживали власть, оказалось под угрозой коллективного наказания. К руководству государством – похоже, неожиданно для самих себя – пришли боевики из северо-западной провинции Идлиб под флагом «Хайят Тахрир аш-Шам» (ХТШ), внесённой в чёрные списки ООН и России как террористическая организация. Впервые в Сирии, в стране с глубоко укоренившимися светскими традициями, власть военным путём захватили силы исламистской ориентации. А если бы не решительное вмешательство армии, они могли бы мирно встать и во главе Алжира. В Тунисе и Египте исламисты уже одерживали победы на парламентских и президентских выборах. Вновь на региональной и международной повестке дня оказался вопрос, как относиться к ним во власти: где пролегает и есть ли вообще грань между «политическим исламом» и радикальным исламизмом?

В развитии современной государственности Сирии наступил новый этап, что наложило отпечаток на политику ближневосточных игроков и ведущих мировых держав. Сирийский феномен состоит в том, что боевики из ХТШ при поддержке вооружённых группировок преимущественно протурецкой ориентации пришли к управлению страной благодаря сплетению множества движущих факторов. Прежний режим привел к кризису в верхах и экономической деградации. Небывалая эскалация региональной и международной напряжённости накладывалась на «новую нормальность» в военно-политических отношениях между ведущими арабскими государствами – Ираном и Турцией. Демонстрация солидарности с палестинцами не мешала Саудовской Аравии сохранять мосты с Израилем и поддерживать контакты с Тегераном, несмотря на ослабление его региональных позиций. Турция начала самостоятельную игру в пограничной сирийской провинции Идлиб. Для России «сирийская проблема» ушла из числа внешнеполитических приоритетов, в то время как Иран и его «прокси» в Ливане оказались под мощным военным давлением со стороны Израиля.

Внутренний баланс успехов и неудач

Придя к власти в разрушенной стране с населением на грани нищеты и отчаяния, лидер ХТШ, сменивший военный псевдоним на фамильное имя Ахмад аш-Шараа, объявил о начале пятилетнего переходного периода. Такой срок многим в Сирии показался слишком длинным. С другой стороны, быстро проводить полноценные выборы после кровопролитной гражданской войны, обострившей старые конфессиональные счёты, было практически невозможно как по политическим, так и просто по организационно-техническим причинам: отсутствовала статистика о сильно изменившихся численности и составе населения. Предыдущий опыт смены власти в Тунисе, Ливии и Египте также свидетельствовал не в пользу форсирования переходного процесса. В то же время необходимо было в кратчайшие сроки заполнить образовавшийся вакуум таким образом, чтобы обеспечить международную легитимацию и приток финансово-экономической помощи, сохранив при этом главенствующую роль победителей.

Вскоре после прихода к власти Ахмад аш-Шараа был назначен президентом на встрече вооружённых группировок, объявивших о самороспуске и согласии объединиться под началом министерства обороны. За сравнительно короткое время удалось сформировать органы законодательной и исполнительной власти в центре и на местах и более чем наполовину обновить состав судейского корпуса. Прошедшая конференция национального диалога приняла рекомендации, положенные в основу Конституционной декларации переходного периода. В соответствии с этим временным, как подчёркивалось, документом последовало объявление состава более представительного правительства.

Смена в верхах на первых порах облегчалась тем, что сам факт смещения обанкротившегося, ставшего токсичным режима давал новым лицам кредит доверия. Надежда на лучшее будущее подкреплялась публичными заверениями в том, что власти страны стремятся к гражданскому миру, гарантируют безопасность всем «сегментам» сирийского общества и не планируют вводить «исламское правление». Обновлённое правительство было воспринято в целом с осторожным оптимизмом, но не получило достаточной политической поддержки. В его состав, наряду с министрами силового блока, прошедшими с президентом все этапы гражданской войны, вошли технократы нового поколения, получившие образование и опыт работы на Западе (экономика, финансы, транспорт).

Властная вертикаль формировалась в экстренном режиме, без учёта этнического и конфессионального разнообразия сирийского общества и без обсуждения политической конфигурации и государственного устройства по существу. Президент был наделён абсолютными полномочиями. В его руках сосредоточилась вся полнота исполнительной власти, право формировать по своему усмотрению одну треть членов законодательного органа и судебную систему.

Что касается местных исполнительных органов, то оправдавший себя опыт правления ХТШ в Идлибе был перенесен на национальный уровень. В административных районах провинций, находящихся под их контролем, главой местной администрации поставлен эмир – назначенец, как правило от ХТШ, который имеет помощника по безопасности, курирующего полицию. Сформированы также местные советы, состав которых уже в большей степени отражает специфические особенности.

Заключительным шагом в выстраивании властной структуры на переходном этапе стали состоявшиеся в октябре частичные выборы в парламент (Народное собрание). В трёх провинциях на юге и северо-востоке страны (ас-Сувейда, Ракка, Хасека), находящихся под контролем друзов и курдской автономии, выборы были отложены. Закон не предполагал прямого голосования, и процесс скорее напоминал шариатскую систему совещания с обществом через заранее отобранных «достойных представителей». Центральная избирательная комиссия формирует комиссии на уровне провинций, критерии для членства в которых, определённые заранее президентским указом, практически исключают представительство на широкой основе. Например, это касается лиц, обвиняемых в связях с прошлым режимом или с сепаратистскими и незаконными группировками. Провинциальные комиссии, в свою очередь, создают коллегию выборщиков, из числа которых путем голосования отбираются две трети членов парламента, в то время как оставшаяся треть должна быть назначена президентом.

Парламентские выборы вызвали в сирийском обществе смешанную реакцию. Представители курдских и друзских автономных движений, выступающих за децентрализацию в рамках государства с крепкой верховной властью, резко раскритиковали новую избирательные процедуру. Высший совет алавитов призвал сирийцев бойкотировать выборы в «нелегитимный орган, лишённый народного мандата». Согласно другим оценкам, проведение прямых выборов с широким представительством в условиях внутренней нестабильности и отсутствия межсирийского согласия нереально с логистической точки зрения и несёт в себе политические риски.

Постоянным источником внутренней напряжённости остаётся проблема отношений с этноконфессиональными меньшинствами. Это касается юга и северо-востока страны, где в ходе гражданской войны оформились, по сути говоря, самостийные власти со своими вооружёнными милициями. Курдская автономная администрация северо-востока Сирии (ААСВС) существует с 2012 года. От того, какое будет найдено решение в ходе продолжающихся переговоров при американском посредничестве, зависит в конечном счёте будущее государственное устройство страны и перспективы стабилизации внутриполитической обстановки. Или за курдским меньшинством будет признан ограниченный автономный статус на принципах децентрализации, или всё вернётся к прежней модели строгой централизации, что послужит лакмусовой бумажкой действительных намерений новой власти.

Сейчас в Дамаске, как и при прошлом режиме, не видят особой разницы между федерализмом и автономизацией, считая децентрализацию в принципе шагом на пути к сепаратизму. В марте Ахмада аш-Шараа и Мазлум Абди, возглавляющий Сирийские демократические силы (СДС – вооружённое крыло политического руководства ААСВС), подписали соглашение об общих принципах встраивания курдских милиций в формирующуюся сирийскую армию и силы безопасности. В соглашении содержались также пункты, закладывающие основу частичного признания прав курдов. Турция официально не выступила против из опасений испортить отношения с Соединёнными Штатами, но вновь подтвердила прежние требования о разоружении курдских вооружённых формирований.

С начала марта произошло резкое обострение внутриполитической обстановки, что негативно отразилось на восприятии новой власти среди всех национальных меньшинств. Переговоры по курдскому вопросу были временно приостановлены.

В «алавитском коридоре» вдоль средиземноморского побережья (Баниас, Джебла, Латакия), в центре страны, где население имеет смешанный состав (Хомс, Хама), на юге, в районах с друзским большинством (Дараа, ас-Сувейда), и в пригородах Дамаска произошли вспышки вооруженных столкновений и массовые акты мести, которые привели к многочисленным жертвам среди гражданского населения. Официальные представители правительства были вынуждены образовать комиссию по расследованию и пообещать наказать виновных «независимо от их принадлежности». Одновременно оживились ячейки ИГИЛ и тех террористических организаций, с которыми руководство ХТШ ранее порвало формальные связи.

Вновь развернувшиеся в июле-августе ожесточённые бои на юге Сирии между друзскими милициями, правительственными силами безопасности и присоединившимися к ним суннитскими племенами повлекли за собой решительное военное вмешательство со стороны Израиля, издавна выступающего в защиту друзской общины. Новые кровопролитные столкновения на конфессиональной почве показали, что внутри властных структур имеются весьма влиятельные круги салафитского толка, которые не контролируются сверху. Руководство курдской автономии на северо-востоке Сирии расценило их как ставку на силовое решение вопроса межконфессиональных отношений.

Таким образом, юридическое заполнение вакуума власти на переходный период прошло в сравнительно короткий срок, менее года. Вместе с тем политическая атмосфера в обществе остаётся напряжённой, периодически вспыхивают вооружённые столкновения и акты насилия, сторонники реформ на базе национального примирения подвергаются публичной демонизации по обвинениям в сотрудничестве с прежним режимом. Первоначальный кредит доверия сменяется опасениями, как бы временные структуры не превратились в постоянно действующую систему исламистской автократии, мало чем отличающуюся от баасистской.

В условиях сохраняющейся неопределённости и дефицита внутренней легитимности правительство Ахмада аш-Шараа сделало ставку на получение региональной и международной поддержки. Необходимо было в самые кратчайшие сроки и любой ценой добиться снятия удушающих санкций – то, чего не смог сделать находившийся в изоляции режим Башара Асада. Расчёт состоял в том, чтобы продемонстрировать преимущества новой власти, способной дать надежду на быстрое улучшение бедственного положения большинства сирийцев и начало экономической реконструкции. Приток внешнего финансирования позволил бы также выиграть время для восстановления падающего кредита доверия.

Региональное и глобальное измерения

Государства Ближнего Востока переживают особый момент, стараясь адаптироваться к условиям быстро меняющегося мироустройства и к силовой политике США и Израиля, нацеленной на выстраивание нового регионального порядка на Ближнем Востоке. Взрывные события последних лет вкупе с проблемами внутреннего развития, так и не решёнными из-за череды системных потрясений после 2011 года, поставили перед всем регионом множество «больных» вызовов.

Все они так или иначе сконцентрированы вокруг «политического перехода» в Сирии, которая вновь переживает болезненный эксперимент государственного переустройства. Формируется новая конфигурация сил, союзов и линий напряженности, усугубляющая в чём-то существующие противоречия, но одновременно открывающая окно возможностей – прежде всего для самих стран региона. В условиях мировой турбулентности Сирия рассматривается как важнейший узел энергетической и торговой инфраструктуры, что создаёт пространство и для совпадающих интересов. Ведущие фигуры на ее поле (Турция, арабские государства Персидского залива, США, Израиль) в равной степени опасаются, что неконтролируемая эскалация осложнит накалённую обстановку на Ближнем Востоке, в том числе координацию шагов на других приоритетных для них направлениях, таких как палестинская проблема после урегулирования вокруг Газы. С изменением расстановки сил Россия отнюдь не утратила своей роли в области безопасности, в сфере военного сотрудничества и экономической реконструкции. Её вклад в стабилизацию обстановки остаётся значимым для Турции, Израиля, государств Залива и самих сирийцев, за исключением фанатичных исламистов.

Постасадовская Сирия находится в зависимости от внешних игроков, имеющих разное видение политического будущего. В то же время все они осознают, насколько сложная этноконфессиональная и политическая мозаика сложилась внутри страны. Отчасти по этой причине нынешнюю территориальную фрагментацию вряд ли можно рассматривать как полностью внешнее управление. Военная экспансия Израиля и полная поддержка этого курса со стороны США, не характерная для предыдущих американских администраций, опора на Турцию с её прагматичной политикой, американо-арабские разногласия по палестинской проблеме, новое взаимопонимание с Россией – всё это даёт правителям в Дамаске больше лазеек для лавирования в расчёте выиграть время для закрепления внутри.

Во второй половине года новые власти развернули беспрецедентную внешнеполитическую активность в арабском мире, на европейском направлении, в контактах с Россией на высшем уровне и в отношениях с международными финансовыми организациями. Пик этой деятельности пришёлся на участие временного президента Ахмада аш-Шараа в сессии Генеральной Ассамблеи ООН, где он провёл встречи с западными лидерами, выступая с приемлемыми для них заверениями о построении новой Сирии на основе гражданского мира и согласия. Последовавший за этим в ноябре официальный визит в Соединённые Штаты и принятие Советом Безопасности ООН резолюции об исключении Ахмада аш-Шараа из санкционного списка означали формальное завершение международной легитимизации новой Сирии, снятие с её президента клейма международного террориста, хотя сама организация ХТШ по-прежнему остаётся в чёрных списках.

Турция, не без содействия которой боевики из Идлиба захватили власть, взяла на себя, по сути, главную ответственность за судьбу нового режима, его экономическое выживание и презентацию Ахмада аш-Шараа как умеренного лидера. Новая внешнеполитическая концепция региональной конвергенции в рамках позитивного нейтралитета и бесконфликтности (Сирия больше не должна быть полем для «proxy wars») во многом похожа на объявленный в своё время Р.Т.Эрдоганом курс под названием «ноль проблем с соседями». Процесс интеграции обновленной Сирии во внешний мир стал быстро набирать обороты после того, как Турция совместно с Саудовской Аравией организовала в мае представление Ахмада аш-Шараа американскому президенту во время его визита в Саудовскую Аравию. Дональд Трамп назвал его «крепким парнем» и объявил о снятии санкций, хотя это коснулось только временных облегчений и до полной отмены ограничений еще очень далеко. Тем не менее внутри страны это было преподнесено, как большая победа нового режима.

Арабские монархии Персидского залива сыграли также немалую роль в реабилитации исламистов, пришедших в Сирии к власти. Хотя им потребовалось какое-то время, чтобы окончательно определиться. Если Катар быстро выступил на стороне нового режима, то ОАЭ, имеющие давнюю историю отношений с «Братьями-мусульманами», проявили поначалу осторожность. Саудовская Аравия и Египет по тем же причинам в первое время заняли выжидательную позицию. Из опасений новой гражданской войны и доминирования Турции все они сперва воздержались от полного признания, выступив в поддержку стабильности, территориальной целостности и суверенитета Сирии и призывая новые власти создать правящий орган на инклюзивной основе. Но вскоре выбор был сделан в пользу поддержки самого режима по соображениям региональной безопасности и с учётом позиции главы Белого дома.

Президент Сирии, для которой регион Персидского залива традиционно был основным источником финансовых вливаний и инвестиций, провел серию поездок в столицы монархий Залива, начиная в феврале с Саудовской Аравии, где он был представлен наследному принцу. Это был его первый зарубежный визит, послуживший сигналом к реабилитации ХТШ и её лидера в арабском мире. За короткий срок состоялось подписание множества соглашений о незамедлительной помощи и долгосрочных инвестициях в таких областях, как инфраструктурные проекты, энергетика, транспорт, нефтедобыча, восстановление жилищного фонда. Единственным препятствием к их реализации остаются американские санкции. Саудовская Аравия и Катар погасили задолженность Сирии перед Всемирным банком в 15 млн долл., открыв таким образом возможность для новых займов., а также обязались выплачивать зарплаты сирийским госслужащим и военным.

Приход к власти в стране исламистов разных мастей – от умеренных до джихадистов – был воспринят в Соединённых Штатах со смешанными чувствами. После событий «арабской весны», когда исламистские движения, получившие поддержку десятков миллионов избирателей, потерпели поражения в Египте и Тунисе, интерес к политическому исламу в США значительно угас. Выбор был сделан в пользу прагматизма, в то время как в регионе начала набирать силу новая форма автократии. По Сирии в администрации Трампа и раньше имелись значительные расхождения. Остаются они и по ходу его второй каденции.

Если Трамп твёрдо выступает в поддержку сирийского временного президента, который, по его словам, «…в прошлом совершал ошибки, с кем не бывает», то в его администрации нет единого мнения на этот счёт. Полная отмена «закона Цезаря» о вторичных санкциях зависит от голосования в Конгрессе, где преобладают сторонники более осмотрительного подхода, которые намерены выждать до тех пор, пока не прояснится соотношение сил в правящих сирийских верхах. Сам президент США, судя по всему, рассматривает Сирию как еще одно доказательство успеха своей личной ближневосточной политики в отношении сектора Газа, Ливана и Саудовской Аравии, нацеленной на решение палестинской проблемы через интеграцию Израиля в арабском мире.

Можно полагать, что на международном уровне и в какой-то степени внутри страны, уставшей от насилия, был достигнут временный компромисс: исламистам у власти нужно дать шанс, который послужит своего рода проверкой на умеренность и способность нейтрализовать джихадистское крыло, особенно среди иностранных наёмников. Подчиняясь требованиям идеологии и прагматизма, сам Ахмад аш-Шараа избрал, судя по всему, тактику лавирования между амбициями радикалов в своем окружении и волей светской части общества, отвергающей конфессиональную рознь. Приходится учитывать и то, что поддержка Запада не безгранична и носит не вполне бескорыстный характер.

Прошедший год показал, что новому сирийскому руководству удалось немало сделать на пути к легитимизации власти, хотя баланс успехов и просчётов, активов и пассивов остаётся довольно хрупким. Официальные декларации зачастую расходятся с реально складывающейся обстановкой, которая остаётся противоречивой, чреватой всплесками социально-политической дестабилизации в силу тяжёлого экономического наследия и неоднородности сил, возглавляющих переходный процесс.

Аксененок Александр Георгиевич – Чрезвычайный и Полномочный Посол, кандидат юридических наук,
вице-президент РСМД, эксперт Научно-аналитического портала «Восточная трибуна»