Прошлое не мертво. Оно даже не прошлое.

Уильям Фолкнер, «Реквием по монахине» (1951)

История современного Ирака в значительной степени отмечена эпизодами насилия, политических репрессий и иностранного вмешательства, масштабы которых выделяются даже на фоне других государств Ближнего Востока, переживших длительные периоды вооруженных конфликтов. Подобный исторический опыт неизбежно определяет особое отношение общества к прошлому: травмирующие события, пережитые различными группами населения, постепенно создают элементы коллективной памяти [1], становясь важным фактором формирования идентичности и политического дискурса.

В рамках одной нации различные сообщества (политические, социальные, этнические, конфессиональные) нередко используют собственные трактовки одних и тех же исторических явлений или эпизодов прошлого, которые сосуществуют в виде конкурирующих и зачастую взаимно противоречащих версий событий. Подобная фрагментация исторической памяти особенно характерна для глубоко разделенных и постконфликтных обществ, где борьба за интерпретацию прошлого становится частью более широкого политического противостояния.

 История одной страны, рассказанная разными голосами

Ирак представляет собой сложное полиэтничное и поликонфессиональное государство, население которого традиционно подразделяется на три основные группы: арабов-суннитов, арабов-шиитов и курдов. Эта мозаика на протяжении десятилетий выступала не только важным фактором культурного разнообразия, но и источником устойчивой политической напряженности. Во многом это связано с особенностями самого процесса формирования иракской государственности.

Современный Ирак возник после распада Османской империи в результате послевоенного переустройства Ближнего Востока и во многом стал продуктом британской колониальной политики. В рамках нового территориального образования были объединены три бывших османских вилайета – Багдад, Басра и Мосул, которые на протяжении длительного времени развивались в различных политических, социальных, экономических и культурных условиях. Подобные различия регионов, а также ставка британской администрации на суннитскую городскую элиту при игнорировании шиитского и курдского большинства фактически создали источник долгосрочной нестабильности, заложив «бомбу замедленного действия».

Как отмечает британский историк Чарльз Трипп, антибританское восстание 1920 г.[2], которое часто рассматривается как одна из отправных точек формирования иракской государственности, в последующие десятилетия стало объектом различных интерпретаций со стороны политических и социальных групп. Каждая из них стремилась представить это событие в соответствии со своими интересами, подчеркивая собственную роль в борьбе против британского господства и тем самым формируя конкурирующие нарративы о становлении государства.

В коллективной памяти иракских шиитов восстание 1920 г. нередко интерпретируется не столько как эпизод общенациональной антиколониальной борьбы, сколько как религиозно легитимированное движение сопротивления, направленное против несправедливого иностранного господства. Важнейшую роль в этом повествовании играет шиитское духовенство, прежде всего великий аятолла Мухаммад Таки аш-Ширази, чья фетва[3] стала религиозным основанием для мобилизации населения против правления «немусульман».

В суннитском же политическом дискурсе революция 1920 г. чаще интерпретируется как проявление общеарабского национального движения, в рамках которого религиозный фактор, как правило, отходит на второй план, а сами события рассматриваются прежде всего через призму национально-освободительной борьбы.

С курдской точки зрения эти события, напротив, воспринимаются преимущественно как нечто чуждое, не связанное напрямую с формированием политической идентичности. В их коллективной памяти отправной точкой собственной борьбы за субъектность скорее выступают восстания 1930-х и 1940-х годов, направленные прежде всего против власти в Багдаде и нацеленные на создание независимого государства, обособленного от центрального Ирака.

Тем самым уже в первые десятилетия после основания иракского государства в коллективном сознании суннитов, шиитов и курдов закрепились различные интерпретации ключевых моментов его ранней истории. Обращаясь к событиям 1920 г., каждая из этих общностей стремилась осмыслить их через призму собственных политических и идеологических нарративов, что привело к конструированию во многом противоречащих друг другу представлений о характере иракской государственности. Именно с этого момента возникла фундаментальная проблема: коллективная память Ирака начала складываться вокруг нескольких различных повествований, а не единого общенационального восприятия прошлого.

В дальнейшем эти отличия лишь усиливались, однако в условиях авторитарного режима они во многом оставались подавленными и не всегда находили открытое выражение в публичном пространстве. В период правления партии «Баас» государство предпринимало попытку навязать обществу единый официальный исторический нарратив, основанный на идеологии арабского национализма. Одними из ключевых элементов этой идеи выступали провозглашенный партией «Баас» лозунг «Вахда, хуррия, иштиракия» («Единство, свобода, социализм») и концепция «одна арабская нация с бессмертной миссией», которые должны были служить основой для формирования единой национальной идентичности государства.

Однако подобная модель явно противоречила мировоззрению курдов и арабов-шиитов. С одной стороны, она не соответствовала курдской национальной идентичности, поскольку курды традиционно рассматривали себя не как часть арабской нации, а как отдельный народ со своей историей, языком и политическими устремлениями, включая идею создания собственного государства. С другой стороны, она противоречила специфике шиитской арабской идентичности, значительная часть которой формировалась вокруг религиозных институтов и концепции «марджаа ат-таклид»[4], что плохо вписывалось в секулярный проект баасистского государства.

Тем не менее, несмотря на противоречия между официальной идеологией и реальными идентичностями различных групп иракского общества, баасизм на десятилетия закрепился в институциональной и идеологической среде иракского государства и сохранял доминирующее положение вплоть до падения в 2003 г. правительства Саддама Хусейна.

 Закат государства – расцвет памяти

События 2003 г. стали для Ирака рубежом, разделившим историю страны на «до» и «после». Режим партии «Баас», удерживавшей власть на протяжении более чем трех десятилетий, пал, открыв новую страницу в политической жизни государства. 

Заглушенные воспоминания, долгие годы вытеснявшиеся из публичного пространства, начали стремительно возвращаться в политическую и общественную жизнь страны. Демонтаж прежней политической системы открыл пространство для артикуляции тех интерпретаций прошлого, которые ранее либо игнорировались государством, либо сознательно подавлялись. Различные социальные, этнические и конфессиональные сообщества получили возможность публично говорить о собственном историческом опыте – о травмах, несправедливостях и потерях, которые ранее не находили отражения в официальном дискурсе.

Однако возвращение этих воспоминаний не ограничилось лишь переосмыслением исторического наследия. Они постепенно превратились в важный инструмент современной политики. Различные силы начали активно апеллировать к коллективной памяти своих сообществ, формируя нарративы, которые объясняли настоящее через призму пережитых страданий и исторической несправедливости. В результате представления о прошлом стали не только предметом общественной дискуссии, но и ресурсом консолидации и мобилизации.

Шиитская община восприняла открывшиеся перемены как исторический шанс заявить о своих притязаниях на участие в управлении государством, – шанс, который многие рассматривали как долгожданное восстановление справедливости после десятилетий изоляции и ограниченного доступа к власти.

Суннитское сообщество, напротив, вступило в период тревоги, неопределенности и утраты прежних позиций, которые на протяжении десятилетий обеспечивали ему ведущую роль в политической системе страны.

Курды же сосредоточились на укреплении собственной автономии, стремясь максимально дистанцировать свой регион от нарастающей нестабильности и конфликтов, охвативших центральные и южные районы страны. 

Установленная после 2003 г. система конфессионализма – мухасаса таифийа[5] – сделала больше, чем просто перераспределила политические позиции между основными этноконфессиональными группами Ирака. По сути, она институционализировала существующие в иракском обществе разломы, вписав фрагментированные воспоминания о прошлом непосредственно в политическую систему государства. То, что изначально подавалось как механизм подлинной инклюзивности, превратило этническую и конфессиональную идентичность и коллективную память в своеобразную политическую валюту. 

Различные элиты стали выстраивать свою риторику, обращаясь к историческому опыту и общим воспоминаниям собственного электората. 

Шиитские силы апеллировали к историческому угнетению, подчеркивая десятилетия культурной и религиозной дискриминации при прежнем режиме.

Суннитские же элиты, напротив, обращались к сюжету несправедливого лишения власти и утраты прежнего положения, подчеркивая, что принцип коллективной ответственности, реализованный в масштабах государства, фактически привел к маргинализации всего сообщества.

Курды, в свою очередь, выстраивали рассказ вокруг памяти о долгой борьбе, репрессиях и пережитых трагедиях, представляя достигнутую автономию как с трудом завоеванное право народа на самоопределение.

В результате Ирак вступил в новую эпоху, в которой различные общины начали по-разному переосмыслять как собственную историю, так и свое место в будущем устройстве государства. Коллективная память перестала быть лишь пространством исторических воспоминаний и превратилась в важный элемент политического процесса. Различные интерпретации прошлого стали не только формировать идентичность общин, но и служить инструментом мобилизации и легитимации власти.

Война с ИГИЛ*: три версии одного конфликта

Когда в 2014 г. джихадисты «Исламского государства» захватили почти треть территории Ирака, страна оказалась втянута в войну, память о которой у шиитов, суннитов и курдов сложилась по-разному.

На юге страны центральным элементом коллективных воспоминаний стали жертва и мученичество бойцов шиитских ополчений, чья борьба против террористов ИГИЛ была вписана в более широкий религиозный и политический контекст. В суннитских районах представления о войне формировались в условиях разрушения городов, массового перемещения населения и ощущения коллективной дискриминации. На севере же конфликт закрепился в памяти через иные сюжеты – оборону исторической родины, героизм сил «Пешмерга» и очередное подтверждение права курдов на собственную государственность.

Вместо того чтобы стать моментом общего национального переосмысления и единения, эта война лишь углубила существующие расколы. Разные части иракского общества фактически пережили один и тот же конфликт как три разные войны – с собственными героями, травмами и интерпретациями произошедшего.

Движение «Тишрин»: попытка формирования альтернативного нарратива

Движение «Тишрин», возникшее в 2019 г., во многом являлось попыткой преодолеть сложившуюся систему политической фрагментации. Массовые протесты, охватившие прежде всего шиитские регионы юга страны и Багдад, продемонстрировали наличие нового поколения иракцев, для которых ключевыми ориентирами стали не конфессиональная или этническая принадлежность, а идея гражданской нации и требование социальной справедливости. Участники протестов выступали против сложившейся после 2003 г. системы распределения власти по этноконфессиональному принципу, обвиняя политические элиты в коррупции, неэффективности управления и использовании идентичности в качестве инструмента мобилизации.

В этом смысле движение «Тишрин» можно рассматривать как попытку сформировать альтернативное общественное мнение, основанное не на конкурирующих воспоминаниях о прошлом, а на стремлении к общему будущему. Сам лозунг протестующих «Нурид ал-Ватан!» («Мы хотим Родину!») во многом символизировал усталость молодого поколения, которому надоело жить в пространстве взаимных обвинений и бесконечных историй о «плохом другом».

Поколению «Тишрин» во многом чужды исторические обиды, которые на протяжении десятилетий определяли политический язык Ирака. Они не застали потрясений XX века. Их взросление пришлось уже на эпоху «нового государства», возникшего после 2003 г., со всеми его противоречиями, но и с возможностями для формирования иной повестки. В их представлении главная угроза исходит не от другой конфессии или этнической группы, а от отсутствия подлинного общего государства, углубляющихся межконфессиональных расколов и дефицита чувства общей «иракскости» – гражданской идентичности, способной выйти за рамки этноконфессиональных разделений и стать основой для нового общественного договора. И несмотря на то, что движению «Тишрин» не удалось сформировать новую, устойчивую коллективную память, оно совершило нечто беспрецедентное – подорвало монополию унаследованных нарративов, вокруг которых на протяжении десятилетий строилась идентичность в Ираке.

 * Организация признана террористической и запрещена в Российской Федерации

А.Аль-Джанаби - эксперт "Восточной трибуны", аспирант ЦАИИ ИВ РАН

[1] Под коллективной памятью обычно понимают совокупность воспоминаний, нарративов и представлений о прошлом, которые разделяются членами определенных групп и конструируют самосознание и понимание своей истории.

[2] Именно после этих событий британская администрация была вынуждена отказаться от идеи прямого управления страной и перейти к модели ограниченного самоуправления. В 1921 г. Ирак был провозглашен конституционной монархией, оставаясь при этом подмандатной территорией Великобритании вплоть до обретения в 1932 г. независимости.

[3] Несмотря на то, что сама фетва носила достаточно сдержанный характер и напрямую не призывала к вооруженному конфликту с британскими властями, она стала важным религиозным основанием для мобилизации шиитского населения и его участия в восстании.

[4] «Марджаа ат-таклид» представляет собой институт высшего религиозного авторитета в шиитском исламе, предполагающий следование верующих правовым заключениям признанного богослова-муджтахида.

[5] Мухасаса таифийа – механизм распределения правительственных должностей на основе неформальных договоренностей между политическими элитами при соблюдении этноконфессионального баланса. Так, с 2005 г. иракское правительство всегда возглавляет шиит, президентом государства является курд, а спикером парламента араб-суннит.