Вопрос создания на Востоке военно-политического союза наподобие НАТО на основе религиозной принадлежности периодически занимает умы руководителей ведущих мусульманских стран. При этом они ссылаются на идею исламской солидарности, а политические нарративы часто предполагают, что мусульманские государства однажды могут объединиться под общим стратегическим зонтом. Во многих случаях подразумеваемыми противниками были Израиль и, что менее очевидно, Индия.

Однако несомненно, что в такой интерпретации подобный военный союз не мог полностью устраивать Соединенные Штаты. Кроме того, реальность современной геополитики – особенно в регионах Азии, Африки и Ближнего Востока – творит совсем другую историю. Вместо того чтобы двигаться к военному единству, мусульманский мир сегодня разделен идеологическим, сектантским, экономическим и геополитическим соперничеством – настолько глубоким, что само понятие «исламского НАТО» кажется не стратегическим проектом, а повторяющимся политическим лозунгом.

Видимо, по этим причинам первая попытка создания военного блока исламских государств проводилась под эгидой борьбы с терроризмом. Напомним, что в декабре 2015 г. Саудовская Аравия объявила о создании Исламской военной коалиции по борьбе с терроризмом (IMCTC), которая изначально включала 34 страны с преимущественно мусульманским населением, а позже расширилась более чем на 40 членов. Штаб-квартира коалиции находится в Эр-Рияде, а сама IMCTC позиционируется как историческое военное партнерство против терроризма.

Однако, несмотря на символизм, коалиция так и не превратилась в единый военный альянс и «ограничивает» себя проведением конференций, громкими заявлениями и неотработанными механизмами координации. Анализ проводимой IMCTC политики демонстрирует отсутствие интегрированных командных структур, общих доктрин и оборонных обязательств, определяющих подлинные военные альянсы.

Попытаемся разобраться в главных проблемах на пути создания военного блока. Одна из основных причин провала любого «исламского НАТО» заключается в отсутствии единой позиции в вопросе о том, кто должен возглавлять (хотя бы формально) мусульманский мир. Саудовская Аравия считает себя естественным хранителем исламского руководства, поскольку обладает главными святынями – Меккой и Мединой. Иран, в свою очередь, позиционирует себя как идеологический центр (шиизма) и давно оспаривает претензии Саудовской Аравии на религиозную власть. Турция видит себя региональной державой, исходя из мощи национальных вооруженных сил и развитой экономики. Пакистан является единственной мусульманской страной с ядерным оружием.

Соперничество между Саудовской Аравией и Ираном не только геополитическое, но и богословское и цивилизационное. Десятилетиями обе страны конкурировали за влияние в Ираке, Сирии, Ливане, Йемене и, в более широком понимании, в исламском мире. Эр-Рияд рассматривает революционную идеологию Ирана и шиитские политические сети как экзистенциальную угрозу. Взаимные обвинения в отсутствии «настоящей» духовности и даже отступлении от истинной веры неоднократно обостряли двусторонние отношения. В таких условиях любой коллективный военный альянс, претендующий на представительство всего мусульманского мира, структурно невозможен.

Саудовская Аравия и Объединенные Арабские Эмираты часто оказывались по разные стороны, несмотря на публичные проявления партнерства. Так, если рассматривать продолжающийся конфликт в Судане, Абу-Даби и Эр-Рияд часто воспринимаются как сторонники разных политических исходов. Катар и Бахрейн находятся в противоположных лагерях. Эти разногласия показывают, что даже среди близких партнеров по ССАГПЗ стратегические цели часто расходятся.

Миф о военном единстве ислама становится еще труднее поддерживать при рассмотрении реальных конфликтов между мусульманскими народами. Афганистан – яркий пример. Пакистан и Афганистан неоднократно обменивались обвинениями в насилии в пограничных районах, предоставлении убежища боевикам и проведении военных операций. Трансграничные удары пакистанской армии периодически приводят к жертвам среди афганского мирного населения, включая женщин и детей. Однако ни одна из стран, регулярно призывающих к мусульманской солидарности, не мобилизовала «исламский ответ НАТО» для защиты афганских гражданских лиц или реального посредничества в спорах. На практике общая религиозная идентичность часто уступает место национальным интересам.

Указанное выше – только малая толика сложных взаимоотношений между «братскими» (как правило, соседними) странами. Такие несоответствия выявляют центральную истину: внешняя политика и оборонные партнерства государств с мусульманским большинством в первую очередь определяются национальными интересами, экономической зависимостью и безопасностью режима, а не цивилизационной солидарностью. Язык исламского единства часто выступает как внутренний политический инструмент, а не как оперативная стратегическая доктрина.

Дальше – больше. Несомненно, что геополитический ландшафт кардинально изменился с момента подписания «соглашений Авраама». Объединенные Арабские Эмираты стали одним из самых значимых партнеров Израиля в арабском мире, расширяя сотрудничество в области технологий, торговли, разведки и инвестиций. Одновременно Индия стала ключевым элементом новых экономических и стратегических структур, соединяющих Персидский залив и Израиль.

Эти «треугольные» отношения между Индией, Израилем и ОАЭ все больше отражают реалии геополитики XXI века. Экономическая модернизация, технологические партнерства и интеграция цепочек поставок теперь перевешивают идеологические лозунги. В более широком смысле Ближний Восток и Южная Азия наблюдают постепенный переход от альянсов, основанных на идентичности, к более прагматичным и ориентированным на национальные интересы партнерствам.

Что касается Саудовской Аравии, то она пошла другим путем, заключив «стратегический оборонительный» союз с Пакистаном с обязательствами по взаимной защите в случае внешней агрессии. Вместе с тем удары Ирана по королевству продемонстрировали отсутствие каких-либо реальных механизмов исполнения положений договора.

Несмотря ни на что, идея «исламского НАТО» продолжает привлекать внимание, потому что она обращается к мощным эмоциональным и политическим инстинктам по всему мусульманскому миру. Однако в действительности мусульманский мир не движется к стратегическому единству. Он идет к более фрагментированному, ориентированному на государственные интересы многополярному порядку, в котором национальные расчеты последовательно преобладают над религиозной солидарностью. «Исламское НАТО», несмотря на периодическое возрождение политического дискурса, остается не военной реальностью, а весьма отдаленным миражом.

Геополитика редко стоит на месте. В условиях, когда напряженность вокруг Ирана, морской безопасности в Ормузском проливе и кампания давления Д. Трампа продолжают развиваться, на Ближнем Востоке могут сформироваться новые альянсы, преодолевающие старые идеологические разногласия. Более важный вопрос уже не в том, появится ли «исламское НАТО», а в том, как фрагментированный и все более транзакционный региональный порядок изменит архитектуру безопасности более широкого Ближнего Востока в ближайшие годы.

Научно-аналитический портал "Восточная трибуна"