На протяжении четырех десятилетий региональная стратегия Исламской Республики Иран (ИРИ) строилась на убеждении, что подконтрольные вооруженные группировки можно использовать как инструмент влияния, не опасаясь их превращения в независимых акторов. Однако в сегодняшних условиях эффективность этой концепции, по оценке аналитиков, вызывает большие сомнения.

Военная доктрина Ирана опиралась на «аутсорсинг небезопасности». Не имея возможности конкурировать с США и Израилем в симметричной войне, Исламская Республика через КСИР и силы «Аль-Кудс» инвестировала в вооруженные движения, рассматривая их не только как союзников по идеологии, но и как средство обеспечения «стратегического иммунитета», способное противостоять противникам на разных уровнях. Тегеран приложил усилия к созданию таких организаций в Ливане, Ираке, Йемене и Палестине.

«Хизбалла» в Ливане стала эталоном такого подхода. Иракские проиранские группировки закрепили влияние Тегерана в стратегически важном соседнем государстве. Палестинские организации открыли новый фронт противостояния с Израилем, а хуситы позволили проиранским силам угрожать судоходству в Красном море и Аденском заливе. Сирия при Б. Асаде обеспечила логистический мост, связавший всю эту систему воедино.

Получившаяся сеть стала не просто коалицией, а распределенной архитектурой безопасности. В ее основе лежала доктрина «превентивной обороны»: угрозы должны нейтрализоваться до того, как они достигнут границ Ирана. Перенося поле боя за пределы своих границ, Иран стремился навязывать свою волю соперникам, минимизируя при этом риск превращения собственной территории в главный театр военных действий.

Позже эта концепция фактически трансформировалась в принцип «единства фронтов», предполагающий, что конфликт может распространяться горизонтально: давление на одного участника сети неизбежно вызывает реакцию остальных.

Стратегические преимущества такого подхода, по мнению экспертов, были очевидны: Тегеран усложнял расчеты более могущественных соперников и повышал цену любого военного вмешательства, не переходя при этом порог прямой войны. Чем больше фронтов приходилось учитывать противникам Ирана, тем сложнее им было выстроить эффективный механизм сдерживания.

Некоторое время стратегия Ирана казалась безупречной. Однако концепция сдерживания через опору на негосударственные вооруженные формирования содержит структурный парадокс: чем больше полномочий получают такие партнеры, тем меньше они склонны оставаться послушными инструментами внешней политики покровителей. Группировки, изначально задуманные как аффилированные партнеры, постепенно обзавелись собственной социальной базой, финансовыми системами, территориальными интересами и политическими амбициями. Укореняясь в местных сообществах, они все чаще действуют исходя из собственных расчетов, которые начинают расходиться с интересами их первоначальных покровителей.

К настоящему времени противоречия региональной стратегии Тегерана стали очевидны. «Ось сопротивления» потерпела ряд сокрушительных поражений: ХАМАС был серьезно ослаблен в ходе войны в Газе, а «Хизбалла» лишилась Х. Насраллы и большей части высшего командного состава, что привело к уничтожению значительной доли ее военной инфраструктуры. Падение режима Б. Асада в 2024 г. окончательно разорвало логистическую цепь, связывавшую ИРИ с «Хизбаллой» и остальной «Осью».

В итоге центральный принцип «превентивной обороны» – перенос боевых действий на территорию союзников – потерпел крах: война пришла в сам Иран. Прямое противостояние с Израилем и США обнажило уязвимость стратегии, основанной на «удаленных фронтах». Сеть прокси-сил не смогла ни предотвратить эскалацию, ни защитить иранскую территорию от последствий прямого конфликта.

При этом ослабление «оси сопротивления» не привело к снижению региональной нестабильности. Причина в том, что созданные ИРИ движения превратились в самостоятельные политические институты. Сохранив арсеналы, организационные сети и социальную базу, эти группы обрели способность разжигать конфликты, которая теперь зачастую идет вразрез с интересами самого Тегерана.

Наиболее показателен пример Ливана. Несмотря на то, что «Хизбалла» вышла из череды конфликтов 2023–2026 гг. значительно ослабленной, ее оставшийся арсенал продолжает определять стратегический ландшафт страны. Когда война докатилась до Ирана, «Хизбалла» вновь вступила в бой, втянув Ливан в очередной виток катастрофического противостояния. Итогом стали тысячи жертв и более миллиона беженцев.

Инициатива по урегулированию, предложенная при посредничестве США в июне, была призвана решить эту проблему через увязку вывода израильских войск с юга Ливана и разоружения «Хизбаллы». Однако соглашение столкнулось с фундаментальной реальностью ливанской политики: правительство страны не обладает контролем над вооруженными формированиями. Ливанские власти могут вести переговоры, а армия – занимать позиции, но никто не в силах гарантировать, что «Хизбалла» окончательно сложит оружие.

Проблема «Хизбаллы» выходит далеко за рамки военной плоскости. Организация глубоко интегрирована в ливанское общество и опирается на мощный политический и социальный фундамент, особенно внутри шиитской общины. Попытка насильственного разоружения «Хизбаллы» чревата полномасштабным внутренним конфликтом. В то же время сохранение ею независимого арсенала означает, что ключевые решения о войне и мире остаются вне контроля ливанского правительства.

В этом заключается парадокс региональной стратегии Ирана. Арсенал «Хизбаллы», изначально создававшийся как инструмент защиты Ливана от Израиля, сегодня стал главным препятствием для установления стабильного политического порядка в регионе.

Пример хуситов в Йемене демонстрирует, что последствия этой модели выходят далеко за пределы стран базирования прокси-групп. С конца 2023 г. атаки хуситов на суда в Красном море и Аденском заливе показали, как локальное вооруженное движение может обрести глобальное стратегическое значение. Вынужденный перенос маршрутов вокруг мыса Доброй Надежды привел к разрыву логистических цепочек и росту издержек в мировой торговле.

Значение этой трансформации глубже, чем просто экономический шок. Хуситы доказали, что контроль над ограниченной территорией в сочетании с доступом к недорогим военным технологиям позволяет оказывать непропорционально сильное влияние на мировую геополитику. Движение, действующее из одной из беднейших стран арабского мира, фактически парализовало один из важнейших морских коридоров планеты.

При этом пример Йемена доказывает: рассматривать подобные движения исключительно как «длинную руку» Тегерана становится все менее корректно. Иран, безусловно, вооружает и обучает хуситов, но поддержка не тождественна командованию. У движения есть собственная социальная база, территориальные амбиции, идеология и политические интересы. Тегеран может влиять на решения хуситов, но влияние не равно контролю.

Это различие становится критически важным в меняющейся региональной среде. Прекращение огня между Ираном и США не гарантирует безопасности в Красном море. Если хуситы сочтут продолжение атак выгодным для себя, у Тегерана может не оказаться ни рычагов, ни желания их останавливать. Та самая децентрализация, которая обеспечила «сеть» Ирана стратегической устойчивостью, теперь делает управление ею крайне сложной задачей.

Ситуация в Ираке представляет собой еще более запутанную версию этой проблемы, так как вооруженные формирования там не просто существуют параллельно государству, но и формально интегрированы в его структуру.

«Силы народной мобилизации», созданные в 2014 г. для борьбы с исламистами, сегодня включают десятки группировок, многие из которых тесно связаны с Ираном. Однако формальное включение в систему безопасности не привело к их реальной интеграции. Большинство фракций сохранили автономные командные структуры, финансовые сети и независимую внешнюю политику.

Во время эскалации в текущем году эти группировки вновь атаковали объекты США в Иракском Курдистане, поставив Багдад в крайне уязвимое положение. Ирак несет международную ответственность за действия, совершаемые на его территории, даже если правительство не обладает реальным контролем над исполнителями. Это фундаментальная слабость стратегии, при которой вооруженные группы интегрируются в госаппарат без ликвидации их независимых центров силы.

Таким образом, Иран, по всей видимости, утратил часть способности координировать «ось сопротивления». Страны, где действуют его партнеры, так и не обрели над ними полного контроля. А сами вооруженные группы, скорее всего, не имеют желания и стимулов отказываться от власти, накопленной за десятилетия региональных конфликтов.

«Ось сопротивления» сегодня, возможно, слабее, чем когда-либо за последние десятилетия, но созданный Ираном вооруженный порядок остается глубоко укоренившимся. Сеть Тегерана получила серьезный урон, но составляющие ее организации не были уничтожены. Более того, ослабление центра может сделать периферию еще более непредсказуемой. Главный вопрос для Западной Азии теперь звучит иначе: может ли кто-либо вообще контролировать силы, которые Иран помог усилить?

Этот парадокс «автономного инструмента» ставит перед региональными игроками и международным сообществом вопрос о том, как вести диалог с субъектами, которые не признают классических правил государственного суверенитета. Попытка же насильственного разоружения таких групп, уверены политологи, может привести к обратному эффекту: превращению их из «государств внутри государства» в полноценные повстанческие движения, не обремененные даже формальными обязательствами перед правительством. Это делает регион не просто нестабильным, а структурно невосприимчивым к традиционным методам дипломатического урегулирования.

Научно-аналитический портал "Восточная трибуна"