Через шесть месяцев войны США и Ирана складывается парадоксальная картина. Вашингтон, как уверены в Белом доме, добился заметного военного результата: уничтожил значительную часть иранских военно-морских возможностей и обеспечил господство в воздухе. Но это не привело к главному политико-экономическому результату – восстановлению безопасного и предсказуемого судоходства через Ормузский пролив. В свою очередь, Иран не обладает возможностями симметрично противостоять США в воздухе и на море. Однако он сохраняет способность создавать режим управляемой неопределенности: угрожать танкерам, портам, нефтепереработке, терминалам СПГ и цифровой инфраструктуре, заставляя рынки закладывать в цену постоянную премию за риск. Для этого Тегерану не нужно физически и полностью закрывать Ормуз, достаточно сделать проход через него дорогим, непредсказуемым и зависимым от военного сопровождения.

Вместе с тем наблюдается парадокс: несмотря на крупнейшее за десятилетия нарушение поставок нефти, цены на Brent стабилизировались в районе 90 долл. США за баррель, а не взлетели до 120 долл., как прогнозировали многие модели. Участники дискуссии по данному вопросу в вашингтонском Центре стратегических и международных исследований полагают, что это лишь выглядит как устойчивость рынка, но в действительности отражает влияние временных амортизаторов.

Главное – это резкое сокращение китайских закупок нефти. По некоторым оценкам, КНР в пиковый момент уменьшила импорт примерно на 4–5 млн баррелей в сутки относительно прежнего уровня. Это стало возможным благодаря сочетанию нескольких обстоятельств: накоплению огромных государственных и коммерческих запасов; закупкам, превышавшим внутренний спрос в предшествующий период; ускоренной электрификации транспорта; способности государства административно ограничивать потребление; слабости отдельных сегментов китайской экономики. Китай тем самым фактически исполнил функцию, которую прежде связывали с Саудовской Аравией и ОПЕК: он быстро «снял» с рынка несколько миллионов баррелей спроса и освободил физические объемы для других азиатских покупателей.

Это не альтруизм. Пекин использует запасы как инструмент внутренней ценовой стабильности и внешнеполитического торга. Китай теперь контролирует два важных рычага: объем импорта сырой нефти и экспорт нефтепродуктов. При необходимости он способен снижать давление на рынок, а при иной политической конъюнктуре – усиливать его.

Второй амортизатор – распродажа стратегических и коммерческих резервов. США, согласно официальным данным, направили значительную часть этого ресурса в коммерческий оборот, что позволило нарастить экспорт и частично компенсировать выпадение ближневосточных потоков. Но запасы можно израсходовать только один раз. Если резерв действительно снизился до уровня менее 300 млн баррелей, как утверждают американские эксперты, пространство для нового экстренного вмешательства заметно сокращается. То же относится к резервам других крупных импортеров. Нынешняя ценовая стабильность куплена не новым предложением, а потреблением будущей устойчивости.

Третья причина отсутствия нефтяной паники – ошибка фокуса. Рынок смотрит на Brent, но наиболее уязвимым сегментом становятся дизельное топливо, бензин, судовое топливо и СПГ. Китай, сокращая импорт сырой нефти, одновременно уменьшает экспорт нефтепродуктов. Россия сокращает экспорт дизеля и бензина из-за ударов по НПЗ. Персидский залив также теряет часть перерабатывающих и экспортных возможностей. Следовательно, мировая экономика может испытывать не столько нехватку сырой нефти, сколько нехватку доступного топлива для транспорта, промышленности, сельского хозяйства и логистики. Это опаснее: остановка или повреждение НПЗ и СПГ-заводов выводит мощности из строя на месяцы, а иногда на годы. Танкеры и трубопроводы можно заменить или восстановить гораздо быстрее. Именно поэтому ключевой индикатор кризиса – не только цена Brent, но и спреды на дизель, фрахт, страховые премии, доступность судового топлива и запасы СПГ перед зимним сезоном.

Важнейшее же геополитическое последствие войны – превращение Ормузского пролива из международной транспортной артерии в пространство постоянной военной операции. Даже если через него проходит несколько миллионов баррелей в сутки, это не означает возвращения к нормальности. Рынок учитывает не средний объем транзита за отдельный день, а вероятность того, что вновь случится перебой: очередной конвой будет атакован; страховщики откажутся покрывать рейсы; судовладельцы изменят маршруты; будет поврежден терминал, НПЗ или объект СПГ; конфликт перекинется на Баб-эль-Мандебский пролив, Красное море и Восточное Средиземноморье.

Переход к военному сопровождению судоходства имеет глубокий смысл. США формально обеспечивают свободу навигации, но одновременно используют морскую блокаду как механизм санкционного давления на Иран. Это создает противоречие: Вашингтон защищает открытую торговлю, но сам расширяет практику физического принуждения на море. Цена нефти в таком мире включает уже не только себестоимость добычи, но и стоимость военно-морского присутствия, противоракетной обороны, сопровождения конвоев, страховки, потерь судов и защиты терминалов. Иными словами, «безопасность морских путей» перестает быть бесплатным глобальным общественным благом.

Кто выигрывает, а кто проигрывает в текущей конфигурации

Как можно предположить, Китай – главный относительный выгодоприобретатель. Пекин не заинтересован в длительной войне: рост цен на энергию бьет по промышленности, экспорту и внутренней занятости. Однако в сравнении с другими крупными державами Пекин оказался лучше подготовлен к кризису. Его преимущества: крупные нефтяные запасы; способность централизованно регулировать спрос; более высокая, чем у конкурентов, степень электрификации транспорта; резерв перерабатывающих мощностей; возможность использовать экспорт нефтепродуктов как предмет переговоров; отсутствие прямой военной вовлеченности. КНР получает не столько нефтяную ренту, сколько новый политический статус: из крупнейшего импортера она превращается в потенциального балансировщика мирового спроса. Это усиливает ее переговорные позиции и перед Вашингтоном, и перед экспортерами Персидского залива. Но китайский выигрыш относителен. Если война спровоцирует глобальную рецессию или длительную дестабилизацию ближневосточной торговли, китайская экспортная модель понесет серьезные потери.

США – тактический победитель, но стратегически они находятся в уязвимой позиции. В военном отношении Соединенные Штаты, если исходить из бравурных заявлений Белого дома, добились превосходства. Иран не смог воспрепятствовать американскому господству в воздухе, а его флот понес тяжелые потери. Но геоэкономическая картина для США менее благоприятна: военное сопровождение судоходства требует огромных и постоянных ресурсов; блокада и сопровождение конвоев растягивают военно-морские силы; истощаются стратегические нефтяные резервы; рост цен на бензин и дизель создает внутренние политические риски; партнеры в Персидском заливе опасаются, что ужесточение американских санкций приведет к иранским ударам по их инфраструктуре. Главная проблема США состоит в том, что военная победа не конвертируется автоматически в политическую. Нельзя считать выигрышем ситуацию, в которой американский флот должен неопределенно долго обеспечивать проход танкеров через пролив, а Иран все равно сохраняет способность взвинчивать страховые ставки и угрожать региональной инфраструктуре.

Помимо этого, война привела к существенному снижению американского военного присутствия в регионе Персидского залива. Согласно анализу спутниковых снимков, опубликованному The Washington Post, иранские ракетные и беспилотные удары повредили или уничтожили не менее 200 объектов (ангары, казармы, склады топлива, радары, системы ПВО и связи) на примерно 15 американских военных базах в Кувейте, Бахрейне, Катаре, Саудовской Аравии, ОАЭ и Иордании. Пентагон рассматривает возможность сокращения или передислокации сил на запад (в сторону Иордании, Израиля и побережья Красного моря), а отставной генерал Барри Маккэффри оценивает, что США, вероятно, навсегда утратили доступ к 15 базам в зоне Персидского залива. Эти события подорвали доверие арабских государств региона к американским военным возможностям: объекты, десятилетиями воспринимавшиеся как щит, превратились в приоритетные цели, что вынудило монархии Залива пересматривать стратегию безопасности и снижать зависимость от гарантий Вашингтона.

Иран – военный проигравший, но не стратегически сломленный. Тегеран теряет в конвенциональной войне: вооруженные силы, экспортные возможности, доступ к доходам, а перспективы восстановления инфраструктуры – туманны. Однако его стратегическое достижение состоит в другом: режим показал, что может лишить противника ощущения победы. Иран сохраняет способность нарушать судоходство без полного перекрытия пролива, угрожать объектам энергетической инфраструктуры, использовать прокси-группы и расширять географию конфликта, применять беспилотники, ракеты и киберинструменты, вынуждать страны Персидского залива балансировать между США и Ираном. По сути, Иран превращает свою слабость в инструмент асимметричного сдерживания. Он не выигрывает войну, но пока не допускает ее политического завершения на американских условиях.

Европа, Япония, Южная Корея и импортеры Азии – основные проигравшие. Наиболее уязвимы крупные импортеры, не обладающие китайским масштабом резервов, административным контролем над спросом и диверсифицированной внутренней энергетикой. Для Европы риски заключаются в следующем: дорогие дизель и СПГ, напряженность на рынке нефтепродуктов, рост инфляции и транспортных издержек, ослабление промышленной конкурентоспособности, зависимость от поставок, которые все чаще становятся предметом военной и санкционной политики.

Япония и Южная Корея могут смягчать удар резервами, но вынуждены отдавать приоритет внутреннему потреблению и ограничивать экспорт нефтепродуктов. Индия сохраняет определенную гибкость как крупный переработчик, однако зависимость от импорта и морских маршрутов делает ее уязвимой к росту фрахта и страховых премий.

Саудовская Аравия, ОАЭ и Катар формально выигрывают от дорогой нефти и газа. Однако цена выше 90 долл. за баррель не является чистым доходом, если экспортные маршруты, НПЗ, терминалы и СПГ-заводы находятся под угрозой. Для государств Залива война создает фундаментальную дилемму: поддержать ужесточение давления США на Иран – и рискнуть стать объектом ответных ударов; дистанцироваться от Вашингтона – и столкнуться с американскими вторичными санкциями и ослаблением гарантий безопасности. Именно поэтому страны региона, вероятнее всего, будут не выбирать сторону, а усиливать многовекторность: сохранять военные связи с США, поддерживать экономические связи с Китаем и искать каналы деэскалации с Ираном.

В итоге главный победитель войны не США и не Иран. Это Китай, но лишь в относительном смысле: он оказался лучше других подготовлен к превращению энергетики в инструмент геополитики. США выигрывают в военной плоскости, но платят за это истощением резервов, перегрузкой военной инфраструктуры и снижением доверия к прежней модели «безопасных морских путей». Иран проигрывает в ресурсах и военной мощи, однако сохраняет «право вето» на нормализацию энергетической торговли в Персидском заливе. Европа и большинство азиатских импортеров становятся главными экономическими жертвами.

В целом война между США и Ираном, как представляется, знаменует переход к новому энергетическому порядку: нефть остается глобальным товаром, но ее логистика, страхование, маршруты и цена все больше определяются не рыночной эффективностью, а военной силой, запасами и политическим контролем над спросом.

Научно-аналитический портал "Восточная трибуна"