Квантовые вычисления давно перестали быть темой исключительно научных конференций. Сегодня это направление рассматривается правительствами ведущих экономик Индо-Тихоокеанского региона как стратегический актив, сопоставимый по значимости с полупроводниками или искусственным интеллектом, – технология, способная определить расклад сил в области национальной безопасности, промышленности и связи на десятилетия вперед.

Американские эксперты предлагают взглянуть на эту гонку не через привычную призму «у кого больше кубитов», а через анализ институциональной архитектуры – того, как государства, рынки капитала, корпорации и исследовательские центры складываются в целостные национальные экосистемы. Их выводы обескураживающе просты: США, Китай, Япония и Республика Корея не просто находятся на разных этапах одного и того же пути – они движутся по принципиально разным траекториям, каждая со своей логикой, своими преимуществами и своими уязвимостями.

Соединенные Штаты остаются обладателем единственной экосистемы, которая одновременно развивает все основные аппаратные архитектуры квантовых вычислений – от сверхпроводниковых цепей до захваченных ионов и фотоники. Это становится возможным благодаря беспрецедентному по масштабу частному венчурному капиталу: американские компании аккумулируют около 60% всех мировых инвестиций в квантовые технологии. Государство в этой модели играет роль не дирижера, а садовника – создает условия для роста, но не указывает, какие именно технологии должны победить.

Китай, напротив, выбрал путь полного устранения коммерческого риска: государство одновременно выступает и главным инвестором, и главным заказчиком квантовых разработок. Подобная модель напоминает строительство высокоскоростных железных дорог – квантовые технологии официально закреплены в 15-м пятилетнем плане (2026–2030 гг.) как «новый драйвер экономического роста» и опора национальной безопасности.

Япония, по меткому выражению экспертов, «сделала ставку поздно, но амбициозно» на программный слой, который находится над аппаратной конкуренцией. Токио фактически признает, что не может тягаться с США и Китаем в гонке за «железом», и вместо этого пытается стать незаменимым поставщиком связующей инфраструктуры – алгоритмов, операционных систем для квантовых машин и сверхточных компонентов.

Республика Корея, откровенно признавая свое позднее вхождение в отрасль, строит институциональный и производственный фундамент для интеграции и развертывания технологий, созданных другими.

Технологическая специализация: где концентрируются национальные усилия

США демонстрируют поразительную широту компетенций, охватывая сверхпроводниковые, ионные и спиновые системы наравне с квантовой оптикой. Это означает, что американская экосистема сознательно сохраняет стратегическую гибкость, не делая ставку на единственную архитектуру. При этом США явно отстают в области алгоритмов – возможно, потому что соответствующие исследования пока сосредоточены в академической среде, а не в прикладной индустрии.

Япония показывает совершенно иную картину: умеренная специализация в сверхпроводниковых системах сочетается с выдающимся показателем в алгоритмах – японская экосистема явно делает ставку на вычислительную эффективность программного уровня. Еще более показательна японская специализация во временных измерениях в сфере квантовых сенсоров – страна стремится к глобальному доминированию в инфраструктуре точного времени, которая лежит в основе всего, от навигации до высокочастотной биржевой торговли.

Китай сфокусирован на нестандартных вычислительных моделях и коррекции ошибок, что говорит о математически насыщенном подходе к решению абстрактных задач – криптографии и оптимизации. Особенно выделяется китайская специализация в химической детекции: Пекин стремится интегрировать квантовые сенсоры в собственную промышленную и химическую базу.

Республика Корея демонстрирует наименьшую вовлеченность собственно в вычислительный сегмент, но абсолютно лидирует в сфере информационных сетей. Сеул явно делает ставку на безопасную передачу данных, а не на создание квантовых компьютеров как таковых.

Промышленная база: кто строит и как выводит на рынок

Архитектура национальной промышленной базы во многом определяет, как технология движется от лаборатории к рынку. Американские эксперты выделяют два ключевых параметра: соотношение «чистых» квантовых компаний и диверсифицированных игроков, а также распределение активности между стартапами, устоявшимися фирмами и государственными исследовательскими организациями.

В США более 300 организаций заняты в квантовой сфере, причем примерно половина из них – узкоспециализированные стартапы, около 85% которых финансируются венчурным капиталом. Именно эта модель объясняет способность таких компаний, как PsiQuantum и Quantinuum, привлекать единовременное финансирование в размере от 500 млн до 1 млрд долл. Параллельно технологические гиганты – IBM, Google, Amazon – превращают облачные платформы в коммерческий плацдарм для всей индустрии, позволяя корпоративным клиентам тестировать квантовые системы без необходимости владеть оборудованием.

Японская промышленная база, напротив, невелика и сосредоточена вокруг крупных многопрофильных корпораций – Fujitsu, NEC, NTT, Hitachi. Квантовые разработки здесь встроены в более широкие портфели, что определяет инженерную глубину подхода в противовес архитектурному разнообразию. Коммерциализация в Японии строится по модели целевого совместного развития: стартап QunaSys, например, разрабатывает алгоритмы для решения конкретной задачи, поставленной компанией Toyota, – исследования материалов для аккумуляторов.

Китайская модель пережила существенную трансформацию: в конце 2023 г. и начале 2024 г. технологические гиганты Alibaba и Baidu закрыли собственные квантовые лаборатории, передав оборудование государственным институтам. Согласно докладу Американо-китайской комиссии по экономике и безопасности, это решение было продиктовано не коммерческой логикой, а государственным давлением в целях централизации контроля и защиты цепочек поставок от американских экспортных ограничений. В результате квантовый компьютер Origin Quantum был интегрирован в национальную сеть суперкомпьютеров.

Южнокорейская промышленная база сосредоточена вокруг компаний, структурно ориентированных на полупроводниковое производство и телекоммуникации (Samsung, SK Telecom, LG), что естественным образом подталкивает страну к специализации в сенсорике и сетевых технологиях, а не в полноценных вычислительных архитектурах.

Государственная политика: три разных способа подталкивать рынок

США опираются на принцип «технологической нейтральности»: федеральное правительство не выбирает победителей, а создает условия. Национальная квантовая инициатива, формально прекратившая действие в сентябре 2023 г., ожидает перезапуска – соответствующий двухпартийный законопроект внесен в конгресс в январе текущего года.

Япония пережила полную переориентацию политики: если в 2020 г. все внимание было сфокусировано почти исключительно на фундаментальной науке, то Стратегия развития квантовой промышленности будущего, утвержденная в 2025 г и обеспеченная пакетом финансирования в 7,4 млрд долл., смещает акцент на создание рынка. Принципиальное отличие от американской модели – японское государство не столько выступает заказчиком, сколько замещает отсутствующий частный венчурный капитал, напрямую инвестируя в перспективные стартапы.

Китайская модель – архетип централизованного государственного управления. Созданный Фонд государственного финансирования предоставляет «терпеливый капитал» с двадцатилетним горизонтом, позволяя компаниям, таким как QuantumCTek и Origin Quantum, развиваться без давления квартальной рентабельности. В Хэфэе создан целый промышленный кластер, так называемый «Квантовый проспект», где провинциальные фонды допускают потерю до 40–50% капитала ради глубоких технологических прорывов – уровень риска, немыслимый ни в США, ни в Японии.

Республика Корея реализует политику осознанного догоняющего развития. Программа Super-Gap Startup и запущенный в январе текущего года проект Unicorn Bridge нацелены на ускоренную интеграцию стартапов в существующую индустриальную базу – полупроводники и аккумуляторы – с финансированием, привязанным к рыночной валидации, а не к исследовательским результатам.

Сопоставление четырех моделей позволяет сформулировать несколько содержательных выводов.

Во-первых, технологическая гонка в квантовой сфере все менее сводится к вопросу «кто первым построит работающий квантовый компьютер?» и все больше становится вопросом институциональной архитектуры – способности экосистемы превращать научные прорывы в устойчивое экономическое и стратегическое лидерство.

Во-вторых, и Япония, и Республика Корея демонстрируют осознанную стратегию использования имеющихся преимуществ вместо попыток догнать лидеров по всем направлениям одновременно. Это рациональный ответ на объективные ограничения – недостаток венчурного капитала и относительно небольшой пул специализированных стартапов, – но он же создает риск стратегической зависимости от внешних поставщиков критически важного оборудования.

В-третьих, на горизонте ближайших пяти-семи лет ключевым фактором, способным изменить расстановку сил, станет не столько появление нового аппаратного прорыва, сколько то, какая из четырех структурных моделей окажется наиболее устойчивой к неизбежным «зимам» финансирования и технологическим тупикам. История полупроводниковой и интернет-индустрии показывает, что выигрывает не обязательно тот, кто первым достиг технического результата, а тот, чья институциональная конструкция способна абсорбировать неудачи и быстро капитализировать неожиданные прорывы.

Таким образом, квантовая гонка – это не единое соревнование с общим финишем, а несколько параллельных забегов за лидерством в отдельных сегментах технологического стека, от аппаратных архитектур до сетевых протоколов и сенсорных приложений. Это открывает пространство для нишевых стратегий даже для экономик, объективно неспособных конкурировать с США или Китаем по масштабу инвестиций, – при условии четкого понимания собственных структурных сравнительных преимуществ.

Научно-аналитический портал "Восточная трибуна"