Отбытие «королевских математиков» и сиамских послов

Считается, что впервые учёных французских иезуитов назвал «королевскими математиками» Шатобриан, по крайней мере, именно автору «Гения христианства» (Génie du christianisme) приписывается введение этого термина в оборот. Однако Луи Леконт называет себя «математиком короля» уже в знаменитых «Новых воспоминаниях о современном состоянии Китая» (Les Nouveaux Mémoires sur l’Etat présent de la Chine), опубликованных в 1697 г. под эгидой Академии наук.

Итак, 3 марта 1685 г. по приказу Людовика XIV, подготовленные директором Парижской обсерватории Кассини и профинансированные по велению Кольбера (в 1666 г. основавшего Французскую академию наук и умершего в 1683 г.), шесть отцов-иезуитов, носивших титул «математиков короля», отплыли из Бреста в Сиам на «Л’Уазо» ("Птица") в сопровождении фрегата «Ля Малинь», направлявшегося в Сиам. «Птица» везла и уже знакомых нам сиамских послов, возвращавшихся домой после фурора, произведенного ими при французском дворе. Миссия была нагружена целым кладом драгоценных научных приборов, представлявших собой самые передовые образцы европейских технологий XVII в.

Перечислим предметы, относившиеся к «хайтэку» раннего Нового времени. В «научную кладовую», отплывшую на «Птице» в Сиам, входили около тридцати инструментов: телескопы длиной до двух с половиной метров и линзы для них, две астролябии «в четверть круга», трое больших часов с секундными стрелками, прибор для определения прямого восхождения и склонения звезд, экваториальный циферблат, большой уровень, три астролябии с полукругом (квадранты), часы с репетиром, зажигательные зеркала (зеркала Архимеда), термометры и барометры, приборы для определения вакуума и часы на наклонной плоскости (тип часов, перемещающихся по наклонной плоскости благодаря весовым элементам внутри механизма и использующиеся для демонстрации движения, принципа наклонной плоскости и времени). В 2004 г. в Национальном музее Версальского дворца прошла выставка «Канси, император Китая (1662–1722 гг.) и Запретный город», на которой выставлялись аналогичные инструменты, поразившее воображение посетителей [1].

Как мы помним, не обладавший властью над организацией чисто духовных миссий король использовал небольшую хитрость и снарядил посольство под эгидой Академии наук, выработав для него чёткую программу действий. Математики погружались на корабль, идущий в Сиам, с дорогими дарами, предназначенными императору Канси. Группе, в которую входили упомянутый выше Жан де Фонтене, Иоахим Буве (1656–1730), Жан-Франсуа Жербийон (1654–1707), Луи Леконт (1655–1728), Клод де Висделу (1656–1737) и Ги Ташар (1648–1712), предстояло составить ядро французской иезуитской миссии в Китае. Ги Ташару было предписано остаться в Сиаме. Всего за несколько дней до отъезда из Парижа (20 декабря 1684 г.) все отцы-иезуиты, за исключением Леконта, были избраны членами-корреспондентами Академии наук.

Добавим здесь несколько слов о трёх наиболее выдающихся посланниках Короля-Солнца.

Великолепная троица

Самый известный из блестящей группы французских учёных – математик-иезуит Иоахим Буве (Бай Цзинь; почетное дворцовое имя Минюань) поступил на службу к императору Канси в 1690 г. в качестве ученого-полимата и картографа и, прямо в соответствии с «правилами Риччи», прослужил при дворе до самого конца, скончавшись в Пекине. Буве стал первопроходцем изучения даосского наследия древнекитайской философии: так, хорошо известна его схема гексаграмм из «Книги перемен» («И Цзин»), которую он послал Георгу Вильгельму Лейбницу, с её помощью положившему начало изобретения компьютерного двоичного кода.

Астроном и математик Жан-Франсуа Жербийон (Чжан Чэн) прожил всего 52 года и умер в Пекине на службе императора Канси, ценившего способности иезуита не только как учёного, но и дипломата. Жербийон часто сопровождал Канси в важных поездках, совершил восемь различных путешествий в «Тартарию» (Tartarie – Маньчжурию и Монголию) и пользовался этой возможностью, чтобы определить широту и долготу ряда населённых пунктов в нынешнем Северо-Восточном Китае и на прилегающих территориях России и Монголии. Вместе с португальским иезуитом Томашем Перейрой (1646–1708) Жербийон отправился переводчиком в Нерчинск для проведения переговоров по разграничению с Российской империей, что привело к подписанию Нерчинского договора 1689 г. [2]

И, наконец, философ и переводчик Луи Леконт (Ли Мин), в 1696 г. опубликовавший на родине «Новые мемуары о современном состоянии Китая» (Les Nouveaux mémoires sur l'état présent de la Chine) [3]. Леконт прославляет в своем труде китайцев за то, что в течение двух тысячелетий они знали истинного Бога, посвятили ему храм за тринадцать столетий до строительства храма Соломона и руководствовалась самыми чистыми моральными принципами, в то время как остальное население Земли пребывало в заблуждении и погрязало в разврате. Приведенные аргументы с цитатами из китайской классики подлили масла в огонь Спора о китайских ритуалах, и в 1700 г. теологи Сорбонны, подвергнув книгу Леконта цензуре, запретили её, благодаря чему работа сыграла важную отягчающую роль в длительной дискуссии, связанной со «Спором о ритуалах» [4].

После трёх лет скитаний, 6 февраля 1688 г., пятеро посланников из шести (исключая Ташара) прибыли ко двору императора Канси в Пекине. Эта первая группа людей, выполнявших высокую духовную миссию, составила ядро французской иезуитской миссии в Китае, знаменитой Mission de Pékin, в 1700 г. отложившейся от португальской вице-провинции ордена иезуитов. Пекинская миссия продолжила деятельность даже после решения о запрете Общества Иисуса во Франции в 1762 г. и несмотря на аналогичное постановление Святого Престола в знаменитом бреве Dominus ac redemptor папы Клемента XIV от 21 июля 1773 г.

 Успехи и поражения

После остановки в Сиаме иезуитам пришлось добираться до Китая самостоятельно; рассматривался и вариант проникновения через португальский Макао, однако на ход событий повлияли сложные погодные условия, враждебность со стороны Португалии, равно как и конкуренция со стороны Голландии и Англии в Индии. В описываемое время иностранным судам разрешалось торговать с Китаем только через торговый форпост Макао. В 1656 г. были часты морские битвы с кораблями знаменитого китайского пирата «Коксинга» (Чжэн Чэнгун; Тэй Сэйко; «Господин с императорской фамилией»), выступавшими на стороне побежденной династии Мин против маньчжурских завоевателей. Эти опасности побудили Цинов радикально ограничить плавания китайских кораблей и в целом сократить контакты с зарубежными странами [5].

После нескольких безуспешных попыток в июне 1687 г. «сиамские» иезуиты не без риска отправились морем в провинцию Чжэцзян и прибыли туда через 36 дней. Императорский указ от 11 октября разрешил им явиться в Китай, в конце ноября они покинули Нинбо и направились в Пекин через Ханчжоу и Великий канал, где добились аудиенции у императора. Отцы прибыли в Пекин 8 февраля 1688 г., а 21 марта были приняты самим Канси.

Де Фонтене писал на родину, что гостям был оказан тёплый прием, а император проявил к ним большое внимание. Вообще, необходимо подчеркнуть лидерскую роль уроженца Бретани отца де Фонтене, возглавлявшего миссию с 1685 по 1699 гг. и принадлежащего к блестящей плеяде учёных священников XVII в. Однако Канси принял решение оставить при дворе всего двоих послов – Буве и Жербийона; последний, владевший китайским языком, давал императору уроки математики. Канси крайне ответственно относился к точности наблюдений за небесными явлениями, без правильного учёта которых не мог гладко функционировать сакральный для Поднебесной традиционный китайский сельскохозяйственный цикл.

Император долгое время поддерживал западных миссионеров. В 1670 г. он принимал у себя при дворе португальских послов, а вскоре уже посетил заложенную по его приказу католическую церковь в Пекине. В 1685 г. Канси открыл для иностранной торговли Гуанчжоу, и европейская торговля с Китаем немедленно взлетела на новую ступень.

К 1689 г. отношения между Францией и Китаем уже находились на весьма высоком уровне; так, в тот год император назначил отца Жербийона советником и переводчиком, сопровождавшим маньчжуро-китайскую делегацию в Нерчинск для подписания договора между Россией и Цинской империей о демаркации границы между двумя странами. Подобное задание свидетельствовало о весьма высоком доверии, оказанном французским послам. Королевские математики вообще использовали возможности своих поездок в провинции для проведения замеров и наблюдений и определения географических координат мест своих перемещений. Таким образом, миссия французских «математиков короля» в её политическом и дипломатическом измерении была выполнена.

Вернувшись во Францию, отец Леконт принялся сочинять «Новые мемуары», несмотря на запрет получившие широкое распространение. С одной стороны, иезуиты мудро демонстрировали сдержанность, приглядывались и прислушивались к культуре и традициям Срединного царства, а с другой стороны их труды вызывали беспокойство на родине, ведь они описывали «языческую» нацию, культура и величие которой не только соперничали с культурой и величием христианских стран, но и уходили корнями в более древние исторические эпохи.

Когда цензорский совет Сорбонны запретил в 1700 г. книгу Леконта, духовенство забеспокоилось из-за того, что увлечение китайским искусством и культурой набирало всё большую силу, особенно же после появления в Европе драгоценного фарфора. Церковь боялась последствий «китаизации» французских учёных и видных общественных деятелей, а в Китае методы иезуитов по интеграции христианства и конфуцианства оспаривались францисканскими и доминиканскими миссионерами, считавшими неприемлемой практику совмещения христианских и китайских обрядов. Результатом ссоры стал интердикт (временное запрещение богослужения и совершения таинств), наложенный на орден Папой Римским.

«Спор о ритуалах» и негативное отношение Папы к иезуитам, осуждённым за слишком снисходительные взгляды на китайские верования и обряды, с одной стороны, мешали вести дальнейшую прозелитизацию, а с другой – вызвали возмущение маньчжурского императора. В 1705 г. в Китай прибыл папский легат монсеньор Шарль де Турнон (1668–1710), привёзший приказ о запрете проявления миссионерами какой-либо терпимости к местным обрядам; за первым указом в 1707 гг. последовал второй [6].

Так внутрицерковные интриги, с одной стороны, и позиция склонных к компромиссам иезуитов, оказавшихся между молотом Святого престола и наковальней китайского отторжения чуждого учения, с другой, положили конец более чем вековым попыткам обратить в христианство маньчжурских и китайских простолюдинов, аристократию, учёных-шэньши и высших сановников империи. По этой наклонной плоскости покатились часы, заведенные Маттео Риччи, Адамом Шаллем и Фердинандом Вербистом и поддерживавшиеся французскими «математиками короля» и их последователями.

Религия под покровительством астрономии

Упоминания о Китае часто встречаются в произведениях XVII–XVIII вв. – в путевых заметках, в газетных статьях, в трудах философов и экономистов. Не приходится удивляться восторгам, которые вызывала эта далекая страна у читателей: вспомним изначальную стратегию Короля-Солнца и его всемогущего министра Кольбера. Поставленные Кольбером задачи определялись не столько соображениями престижа или духовности, сколько упованием на развитие и восстановление коммерческого баланса в условиях передислокации Ост-Индской компании. Эти цели прекрасно монтировались с мечтой иезуитов обратить в христианство ряд дальневосточных стран, главной из которой, конечно, выступал Китай. Это была колоссальная задача: французские иезуиты, в особенности отец Ташар, прекрасно понимали, что в странах Дальнего Востока им придётся не только бороться с враждебностью и отторжением местного населения, но и противостоять влиянию проповедников из Иностранных миссий, уже располагавших монополией на окормление Сиама и начинавших проникать в Срединное государство. Противостояние между иезуитами и миссионерами в Сиаме стало и прелюдией, и одной из причин Спора о китайских ритуалах [7].

Слух о том, что попасть ко двору китайского императора можно именно с помощью глубоких познаний в математике и астрономии, распространился в Европе ещё до отъезда королевских посланников в Сиам (вспомним подаренные Маттео Риччи императору Ваньли часы и высоко востребованные китайскими учёными карты мира). Слух основывался на реальных фактах (император Канси действительно увлекался математикой, астрономией и вопросами перспективы в живописи, и не только «по должности», но и по личной склонности). Ещё Фердинанд Вербист замечал: «Наша святая религия легко познается под звездным покровом астрономии» [8].

Французские иезуиты, отправившиеся в Китай в 1685 г., быстро поняли, что конкурировать с предшественниками, находившимися под покровительством португальцев, нужно не только на научном поле, но и в области различных искусств и ремёсел, интересовавших императора (литейное дело, производство оружия, музыка, перевод, изобразительное и декоративно-прикладное искусство, гидравлика, производство часов и прочее). В 1697 г. отец Буве вернулся на родину именно за такими людьми.

Уже в XVIII в. отправлявшиеся в Китай члены ордена Иисуса, даже бывшие профессиональными математиками или астрономами, старались дополнительно освоить в Европе какое-нибудь полезное ремесло, дававшее им дополнительный шанс завоевать благосклонность императора. Например, в 1739 г. отцы Жан-Батист Делярош (1704–1784/5) и ботаник-самоучка Пьер д’Энкарвиль (1706–1757) перед отъездом несколько месяцев проработали на стекольном заводе, чтобы научиться производству листового стекла (Делярош дополнительно освоил изготовление офорты на меди, что к сожалению, ему не помогло: в период печально известной волны гонений на христиан восьмидесятилетний и уже ослепший Делярош был арестован в Шаньдуне и погиб в заключении во время транспортировки в Пекин) [9].

Отцы французского Просвещения и философского взлёта XVIII в.

Безусловно, распространение информации о Китае началось в Европе не с создания французской иезуитской миссии, хотя королевские учёные проповедники придали ей новое измерение, напрямую переписываясь с европейскими академиями и тем самым обеспечив широкое хождение своих письменных свидетельств. В результате великие деятели Просвещения (Вольтер, Лейбниц, Монтескье, Тюрго, Кенэ и многие другие), увлекавшиеся Востоком и искавшие в Азии вдохновляющие примеры, заинтересовались Китаем и нашли в нем источник вдохновения («отсутствие церкви», натуральные способы ведения хозяйства и уважение к природе) и опирались в своих работах на труды иезуитов.

Решающую роль в увлечении Китаем сыграли уже первые более или менее достоверные сообщения о Китае (Катае). Увлекательный травелог («Книга») венецианского купца Марко Поло, выдержавший множество изданий в XVI–XVII вв., представлял собой сколь изумительное, столь и сложно расшифровываемое в практических целях повествование, похожее скорее на приключенческий роман, а не на путевые заметки. Революция, совершенная трудом Марко Поло, привела к всплеску мечтаний о дальних странах (как известно, именно «Книга» венецианского купца лежала под подушкой Христофора Колумба), но вот с географией и топографией дело оказалось гораздо сложнее, и свидетельства францисканских миссионеров – послов в ставке монгольских ханов – ситуацию улучшили ненамного [10].

Ситуацию радикально изменили послания, ежегодно отправлявшиеся на родину миссией иезуитов в Пекине в начале XVII в.: возник новый источник гораздо более достоверной информации. Таким новым откровением, до сих пор, к сожалению, не переведённым на русский язык, стала книга, опубликованная на французском языке отцом-иезуитом, уроженцем французско-франдрского города Дуэ/Довая Николя Триго (1577–1628), собравшим под одной обложкой грандиозный объём информации, оказавшей беспрецедентное влияние на знания современников о Поднебесной. В книге De Christiana expeditione apud Sinas suscepta ab Societate Jesu... («О христианской миссии среди китайцев Общества Иисуса…») [11], по большей части написанной Маттео Риччи в форме дневников и переведенной Триго во время морского путешествия из Китая в Европу с итальянского на латынь, он не только прояснил географическое положение Китая, но и окончательно снял сомнения в самом существовании «Катая» Марко Поло. Однако на географии дело не закончилось: не менее физического пространства между Хуанхэ и Янцзы европейского читателя интересовали взаимоотношения китайцев с религией, философией и властью.

В 1687 г. вышел посвященный Людовику XIV том под редакцией уроженца бельгийского города Мехелена отца Филиппа Купле (1623–1693) «Конфуций — китайский философ» (Confucius Sinarum Philosophus) [12], объединивший плоды трудов многочисленных переводчиков-иезуитов. Эта в своем роде революционная книга вызвала беспрецедентный интерес в Европе. В работе давалось простое изложение очень древней морали, основные принципы которой на первый взгляд не так сильно отличались от морали христианской, но существовали ещё задолго до возникновения этой религии, а это противоречило библейской хронологии.

Напрашивался очевидный вывод: существует некая естественная мораль, независимая от религии и исповедуемая самим народом, ибо её принципы одинаковы везде и во все времена. И если уж упрекать китайцев в атеизме, как это делали противники иезуитов Франсуа де Фенелон (1651–1715), Теофраст Ренодо (1586–1653) и другие, то эта логика приведёт к выводу о том, что чистая мораль не только способна существовать без христианского откровения, но и вообще независима от какой-либо религии [13]. Получалось, что мораль китайцев в переложении миссионеров была не догматической, не происходила из неких абстрактных принципов, но оказывалась абсолютно практичной и поверялась не философскими аргументами, а практическими результатами. От этого открытия было уже рукой подать до вольтерьянства.

***

Первые рассказы о Китае включали слегка преувеличенные свидетельства о великолепии его городов, о превосходстве его правительства, миссионеры докладывали об особом покровительстве, которое учёные-математики и астрономы нашли при китайском дворе. Безусловно, это была лишь половина правды. Покровительство императора в любую минуту грозило обернуться опалой и лишением свободы, как в случае с Адамом Шаллем фон Беллом (1591–1666), заключённым в тюрьму вместе с Фердинаном Вербистом при преемнике благоволившего к нему императора Шуньчжи по навету и обвинению в организации бунта и в неправильном вычислении астрономических явлений. Адам Шалль ожидал казни, пережил в застенках инсульт и был спасён лишь землетрясением (его «подельщикам» китайским христианам так не повезло: их казнили).

В основном романтизированные в духе времени реляции были направлены на то, чтобы предоставить образованному европейскому читателю картину очередной полуреальной утопии, к которой нужно стремиться. Но постепенно сказочные чары развеивались. После того, как иезуиты под началом того же Риччи выяснили, что «Катай», описанный Марко Поло, и Сина (Южный Китай), известная в Европе благодаря морским торговым контактам, – это одно и то же государство [14], европейцы уже XVIII в. привыкли к мысли, что с далёким и малоизвестным, но умудрённым многовековым историческим опытом народом можно выстроить обоюдовыгодные интеллектуальные сношения.

В знаменитых «Назидательных и любопытных письмах» (Lettres édifiantes) или в «Описании Китая…» (Description de la Chine…) «математики короля» собрали свидетельства того, что китайский народ не только крайне озабочен вопросами морали и, следовательно, может похвастаться необычно высокой нравственностью, но и печётся о сохранении освященных с древности правил поведения, о защите своей этики от иностранных (читай – варварских) влияний. Они отмечали, что именно конфуцианская система, на которой выстраивалась вся жизнь традиционного Китая, обеспечивала стабильность Срединного Государства. Речь шла о морали, которая, не основываясь на религиозной догме, ничего от этого не теряла, ибо уже доказала свою состоятельность. Эти основанные на тысячелетнем опыте и адаптированные к характеру конкретной нации этические нормы дали французским философам возможность сделать вывод о том, что мораль как таковая относительна. Так с помощью «китайских наблюдений» были посеяны семена просветительского философского духа XVIII в. Мы знаем, что произошло дальше.

В рассказах проповедников-очевидцев описано великолепие великой цивилизации, её грандиозная культурная и экономическая мощь, которой мог бы позавидовать французский король. Но не только во Франции (и вообще в Европе) тянулись к китайскому. Некоторым образом зеркальное явление – увлечение европейской культурой – затронуло и двор маньчжурских императоров, с чего и начался наш рассказ об успехе европейских учёных при дворе Канси. Самый известный пример совмещения западноевропейского искусства с традиционным китайским — выстроенный придворными иезуитами уже при внуке императора Канси, Цяньлуне (1735–1796), комплекс под названием Строения Западного океана (Сиян-лоу) в дворцово-парковом комплексе Юаньмин-юане под Пекином (ныне в черте китайской столицы), трагически погибший в 1860 г. в конце Второй Опиумной войны (1856–1860). Этот опыт прививки западного вкуса на тысячелетнее древо китайской культуры удивительным образом привёл к возникновению в Европе новой волны шинуазри: если первые робкие шаги увлечения китайской эстетикой были сделаны, когда в Европу с первой половины XVII до середины XVIII вв. вливался огромный поток китайского фарфора, в большинстве своем специально произведенного на экспорт с учётом западного вкуса, то «неошинуазри» была во многом физически подпитана награбленными в результате Опиумных войн артефактами, в частности, из разрушенного и сожженного англичанами и французами Юаньмин-юаня и Сиян-лоу [15]. Конечно же, «математики короля» не могли предвидеть такого развития событий.

Некоторые итоги

«Математики короля» были приняты в Королевскую академию наук не только по политическим соображениям: они действительно составляли элиту тогдашней европейской науки. Король, суперинтендант и отцы-проповедники, задумавшие этот «научный десант», прекрасно понимали, что их современник император Канси был высоко образованным человеком, тянувшимся к знаниям. В основе деятельности миссионеров, отправившихся в Поднебесную для проповеди Евангелия, лежала способность к адекватному восприятию китайских ценностей и, как мы сказали бы сейчас, толерантность, деликатный «косвенный» подход к задаче через науку и распространение знаний – в лучших традициях Маттео Риччи.

К несчастью, политика мягкой интеграции довольно быстро стала жертвой осуждения и отторжения со стороны доминиканцев и францисканцев, считавшими практики христианства и конфуцианские обряды несовместимыми. Когда папский легат кардинал де Турнон отправился в Пекин для реализации указов запретившей китайские обряды Священной канцелярии, этот шаг был воспринят императором Канси как оскорбление; Турнона выслали. Возобновление Папой Римским действия указа в 1714 г. оказало катастрофическое воздействие на отношение Канси к христианским миссионерам: через три года император запретил в стране христианство и его проповедь. Если соотнести наш рассказ с французской историей, то получится, что конец правления Людовика XIV ознаменовался провалом евангелизации в Поднебесной.

Однако дипломатическая, научная, торговая и культурная миссии увенчались успехом. Канси сохранил уважение к французским учёным, а отправленная Людовиком XIV делегация внесла значимый вклад в установление особых отношений между Францией и Китаем – как торговых, так и культурных. После прибытия первых французских миссионеров две страны оказывали постоянное влияние друг на друга в течение трёх десятилетий. «Королевские математики» стояли у истоков распространения французского научного знания в Китае. Его преподавали в китайских иезуитских колледжах, среди которых широкий отклик вызвали как «Новые мемуары» Леконта, так и «Назидательные и любопытные письма» (Les Lettres édifiantes et curieuses) под редакцией Жана-Батиста Дю Альда (1674–1743), а издания Академии наук отражали научную деятельность французских миссионеров. Однако иезуиты проникли ко двору не только на колеснице, запряженной лишь математикой и астрономией, в неё были впряжены и «искусства» – разнообразные полезные ремёсла, способные раззадорить любопытство высокопоставленных китайцев. Наряду с астрономией, философией и часовым делом для передачи знаний использовались музыка, живопись и декоративно-прикладные виды искусства. К XVII в. иезуиты уже выработали системные принципы идеологического завоевания Китая.

Как мы помним, основная идея Кольбера и Людовика XIV состояла в том, чтобы войти с императором Канси и его правительством в прочный контакт и установить тесные связи с маньчжурским Китаем, добиваясь привилегированного отношения, позволяющего получить Франции торговые преимущества в сравнении с голландцами и португальцами. Таким образом, подходы ордена Иисуса и французского короля не только работали на одну и ту же цель, но и дополняли друг друга.

Труды получивших известность как «математики короля» иезуитских миссионеров конца XVII в. – как их работа при пекинском дворе, так и научно-литературные писания – не пропали даром, оказав значительное влияние на западную мысль и придав новый импульс отношениям между Европой и Поднебесной.

Дубровская Динара Викторовна – доктор исторических наук, заведующая Отделом искусства и материальной культуры ИВ РАН

[1] Kangxi, empereur de Chine: 1662–1722, la Cité interdite à Versailles: [exposition, Versailles], Musée national du château de Versailles, 27 janvier-9 mai 2004. Musee Stendhal. URL: https://musee-stendhal.bm-grenoble.fr/MUSEE-STENDHAL/doc/SYRACUSE/712216/kangxi-empereur-de-chine-16... (дата обращения 31.05.2025).

[2] Collani C. von. Les Jésuites, Histoire et Dictionnaire. Paris: Bouquins éditions, 2022. Pp. 519–520.

[3] Могут быть обнаружены здесь: https://archive.org/details/gri_000133125010712483.

[4] Standaert N. The Interweaving of Rituals: Funerals in the Cultural Exchange between China and Europe. Seattle: University of Washington Press, 2008. Pp. 184–185.

[5] 2019 Statistics and Major Events of the Catholic Church in China. Holy Spirit Study Center. URL: http://hsstudyc.org.hk/en/tripod_en/en_tripod_196/T196_11.pdf (дата обращения 22.11.2020).

[6] Mungello D. E. (Ed.). The Rites Controversy: Its History and Meaning. Nettetal, 1994.

[7] Гу Вэньминь. История отношения между китайским двором и Римом (Чжунго юй Лома цзяотин гуаньси шилюэ). Beijing: Beijing chubanshe, 2000.

[8] Correspondance de Ferdinand Verbiest, de la Compagnie de Jésus. Neptun. URL: https://neptun.unamur.be/ark:/83449/002ce86ce5#:~:text=«%20Sous%20le%20manteau%20étoilé%20de,chinois.... (дата обращения 01.06.2025).

[9] Ouyang Zhesheng. The “Beijing Experience” of Eighteenth-Century French Jesuits. A Discussion Centered on Lettres édifiantes et curieuses écrites des missions étrangères. Chinese Studies in History. Vol. 46. 2012–2013. No. 2. Pp. 35–57. URL: https://fh.pku.edu.cn/docs/2018-11/20181110172435617853.pdf (дата обращения 01.05.2025).

[10] Дубровская Д. В. Францисканские монахи-минориты в Китае от «Великого религиозного казуса» до Культурной революции. Восток (Oriens). Афро-Азиатские общества: история и современность. 2022. № 1. С. 57–65.

[11] Оригинал оцифрован на Archive.org (URL: https://archive.org/details/ita-bnc-mag-00002831-001).

[12] Lundbaek K. The Image of Neo-Confucianism in ‘Confucius Sinarum Philosophus.’ Journal of the History of Ideas. 44. 1983. No. 1. Pp. 19–30.

[13] См. подробнее в: Дубровская Д. В. Иезуитский фигуризм XVII в. в поиске точек соприкосновения христианства, конфуцианства и даосизма. Христианство и духовная культура в Южной и Восточной Азии: история и современность. М.: Ключ-С, 2025. С. 63–85.

[14] Дубровская Д. В. От Катая Марко Поло до Китая Маттео Риччи: почему Китай так называется. Восток (Oriens). 2023. № 3. С. 193–200.

[15] Дубровская Д. В. Сиянлоу — «Строения Западного океана»: блеск, нищета и уроки руины. Восток (Oriens). 2023. № 6. С. 73–90.

«Математики короля» – французские миссионеры на службе маньчжурских императоров (XVII–XVIII вв.). Часть I