Идея региональной интеграции и солидарности на протяжении десятилетий занимает важное место в политическом дискурсе государств Северной Африки. Тем не менее попытки реализовать соответствующий проект в рамках региона остаются безуспешными. Так, в действительности работа институциональных структур Союза арабского Магриба (САМ), учрежденного в 1989 г., оказалась парализована из-за глубоких политических противоречий между ключевыми участниками.

В данном контексте научный интерес представляет концепция единого Магриба [1], которая находит противоречивое отражение в конституциях стран региона – Марокко, Алжира, Туниса, Ливии и Мавритании. Появление все новых изменений в текстах основного закона определяет актуальность настоящего исследования.

В системе правовых актов любого государства конституция занимает особое положение, обладая не только высшей юридической силой, но и выполняя важную символическую функцию. Она закрепляет исторические ориентиры, создает образ желаемого политического будущего и служит источником вдохновения для граждан. Вместе с тем основной закон является прямым отражением политической конъюнктуры, фиксируя доминирующие в определенный период идеологические установки и приоритеты государственной политики. 

В этой связи целесообразным видится изучение интерпретации темы регионального единства в конституционных текстах стран Северной Африки. Мы предлагаем проследить эволюцию отражения в них концепции «Великого Магриба» [2] как единого исторического и политического пространства, а также проанализировать историю зарождения и развития этой объединяющей идеи в Новейшее время. На примере соответствующих правовых документов мы рассмотрим, как менялось отношение к концепции историко-цивилизационной целостности региона в зависимости от внутренней политической конъюнктуры и векторов развития каждой страны в международном контексте.

Решение эмпирической задачи дополняется анализом противоречий между конституционно закрепленными идеалами, их эволюцией и политической реальностью. Этот подход дает ключ к взвешенной оценке перспектив развития региона как единого целого и позволяет выявить потенциал будущего сотрудничества.

Пожалуй, впервые стремление государств Северной Африки к союзу проявилось в период борьбы за независимость. Тогда, в 1948 г., в Каире был учрежден Комитет по освобождению арабского Магриба, куда вошли Марокко, Алжир и Тунис.

О проекте создания регионального объединения «Великий Арабский Магриб» впервые публично объявили король Марокко Мухаммед V и премьер-министр Туниса Хабиб Бургиба в 1956 г., сразу после того, как оба государства обрели независимость.

Важно отметить, что эта идея имеет глубокие исторические корни и возникла благодаря представлению о близости судеб народов Северной Африки, что позволяет говорить о Магрибе как о субрегиональной общности [3]. При этом следует подчеркнуть, что изначально, еще до того, как страны региона обрели независимость, речь шла об объединении лишь народов, населявших Тунис, Алжир и Марокко. Об этом, в частности, писал в 1946 г. лидер партии «Дустур», будущий президент Туниса Х. Бургиба в послании главе «Демократического союза алжирского манифеста» Фархату Аббасу, а также заявлял в мае 1947 г. один из вождей национально-освободительной борьбы Марокко (руководитель Рифского восстания 1921–1926 гг.) эмир ʻАбд ал-Карим [4].

Ливия и Мавритания присоединились к инициативе значительно позже – в 1960-х и 1970-х гг. соответственно. Как справедливо отмечал известный российский востоковед Р. Г. Ланда, ни исторически, ни географически, ни по своим природным особенностям эти страны (Ливия и Мавритания) к Магрибу не относятся: «Они присоединились к нему относительно недавно, по политическим и экономическим причинам, представляя собой либо переход от Магриба к Египту (Ливия), либо – к Тропической Африке (Мавритания)» [5].

Этот тезис наглядно подтверждается тем, что упоминание о «Великом Магрибе» встречается уже в самых первых текстах конституций независимых Туниса (1959 г.), Марокко (1962 г.) и Алжира (1963 г.), тогда как в формулировках базового нормативного акта Мавритании оно появилось только в 1991 г. Что касается Ливии, то ни в одной из редакций конституционных документов Магриб как общее историческое пространство не упоминается вовсе.

Примечательно, что в первых версиях конституций североафриканских стран Марокко провозглашалось частью «Великого Магриба», Алжир – «Арабского Магриба», а Тунис – «Великого Арабского Магриба». Эти, на первый взгляд, терминологические нюансы могли бы считаться второстепенными, однако их неоднократная и целенаправленная корректировка в последующих редакциях основных законов позволяет рассматривать данные смысловые маркеры как своего рода политический индикатор. Он отражает сохраняющиеся принципиальные расхождения между североафриканскими государствами в вопросах национальной идентичности, определении приоритетов региональной интеграции и выборе долгосрочных геополитических ориентиров.

Уже в самых первых редакциях конституций мы видим по-разному расставленные акценты. Так, например, выбранная Марокко формулировка «Великий Магриб», в отличие от обращения к арабской идентичности у соседей, очевидно, указывает на особый путь формирования нации, основанный на исторической и географической преемственности. Как представляется, будучи единственной страной региона, не находившейся под властью Османской империи, Марокко таким образом апеллировало к автохтонной государственности, восходящей к древним берберским царствам (Мавретания, Нумидия) и местным династиям (Альморавиды, Альмохады, Мариниды). Концепция «Великого Магриба», понимаемого как пространство от ал-Андалуса до Западной Африки, невольно отсылает к имперскому наследию XI–XIII вв. В первые годы после обретения независимости она, вероятно, служила двум ключевым целям – внешней и внутренней. Внешняя заключалась в обосновании особой региональной роли, которая должна была реализовываться через «мягкое влияние» в неарабоязычной Африке. Об этом, в частности, говорится в преамбуле основного закона в редакциях 1962, 1972, 1992 гг., где в качестве одной из целей государства указано «достижение африканского единства», а также в Конституции 2011 г., согласно которой королевство обязуется «укреплять отношения сотрудничества и солидарности с народами и странами Африки, особенно со странами Сахеля и Сахары». Внутренняя же цель состояла в консолидации нации на инклюзивной, надэтнической основе, что позволяло уравновесить берберский и арабский культурные компоненты и дистанцироваться от идеологии панарабизма, находившейся в тот период на пике своего влияния на Ближнем Востоке и в Северной Африке. Допустим также, что концепция «Великого Магриба» предполагала и геополитическую цель – утверждение лидерства Марокко в субрегионе. Формулировка «Великий Магриб», символично охватывающая территории соседних Алжира и Туниса, создавала историко-цивилизационный нарратив, в котором Марокко выступало в роли естественного политического и культурного ядра. Данная концепция, завуалированно постулировавшая региональные амбиции королевства, определяла альтернативную, монархическую, модель магрибской интеграции, которая конкурировала с проектами республиканских государств на севере континента.

В противовес этой парадигме первые версии конституций Туниса и Алжира включали идеологемы, подчеркивавшие прежде всего их арабскую идентичность («Великий Арабский Магриб» и «Арабский Магриб»). Главным образом это было прямым отражением идей панарабизма, пользовавшегося особым влиянием в Алжире в 1960–1970-е гг. Он доминировал в региональной повестке в период деколонизации и служил легитимирующей основой для новых независимых республиканских режимов, провозглашавших разрыв с колониальным прошлым и утверждавших свою альтернативу монархическому строю Марокко.

Анализируя дальнейшую эволюцию ключевых государственно-идеологических концепций в текстах основных законов государств Магриба, мы выделим периоды их сближения, обусловленные как прагматическими геополитическими и экономическими факторами, так и изменениями в раскладе сил в регионе. Наиболее ярким примером можно считать конец 1980-х – начало 1990-х гг., когда была предпринята попытка запуска проекта САМ.

Забегая вперед, отметим, что внешняя схожесть формулировок не отменяла глубоких различий в их трактовке и, скорее, выявляла новые линии идеологического размежевания, возникшие вследствие несовпадения представлений о собственной национальной идентичности и приоритетов региональной интеграции.

Так, в редакциях 1970 и 1972 гг. Конституции Марокко все еще упоминается «Великий Магриб», тогда как в тексте 1992 г. он становится еще и «арабским». В статьях основного закона 1996 г. термин «Великий Арабский Магриб» еще сохраняется, но уже в редакции 2011 г. (действует по н. в.) второе определение вновь пропадает.

В Конституции Алжира, принятой в 1976 г., упоминание о Магрибе исчезает вовсе. Однако возвращается в текст основного закона 1989 г. в словах о том, что «Алжир… – неотъемлемая часть Великого Магриба». В таком виде эта фраза сохраняется до настоящего времени.

В случае с Тунисом практически во всех вариантах базового нормативного акта идеологема «Великий Арабский Магриб» оставалась неизменной.

Полагаем, что любая операция с данным концептом – его изменение, возвращение в текст или сохранение в устойчивой форме – неслучайна. Поскольку поправки в конституцию каждой страны Магриба вносились в разное время, они отражали текущие события и тенденции внешней и внутренней политики. Попробуем на конкретных примерах проследить, как менялись идеологические векторы развития ведущих государств региона, а также их политические и экономические приоритеты.

Период 1992–2011 гг. в Марокко был отмечен курсом на официальный национализм и арабизацию, что было связано с многочисленными внутренними и внешними угрозами. Монархия отвечала на них закреплением арабо-исламской идентичности в качестве основы своей легитимности. Подобными методами правящая династия Алауитов (1666 – н. в.) рассчитывала усилить контроль над идеологическим пространством страны.

Она реагировала на тройной вызов: рост влияния исламистов, подъем берберского культурного движения и дестабилизирующие последствия гражданской войны 1990-х гг. в соседнем Алжире.

Исламизм и движения политического ислама сформировались в странах Магриба в конце 1980-х – начале 1990-х гг. прошлого века в условиях социально-экономического кризиса. Заняв консервативную идеологическую нишу, активно продвигая образ Марокко как незыблемого арабо-мусульманского, шерифского королевства, монархия лишала исламистов монополии на «исламский проект» и ставила радикалов вне закона как врагов «истинного», государственного, ислама. Эта риторика позволяла Махзену [6] отводить обвинения в излишней прозападности, демонстрируя приверженность «коренным» ценностям. Таким образом, усиление идеи национализма с упором на арабизацию в 1992–2011 гг. было оборонительной и консолидирующей стратегией монархии, своего рода инструментом государственного строительства и контроля в переходный, нестабильный период. Соответственно, в редакции Конституции как 1992 г., так и 1996 г. появляется слово «арабский». Это указывало на принадлежность Марокко к арабской нации, приверженность идеям панарабизма, но главное – на стремление монархии сформировать государственную идентичность на основе исключительно арабо-мусульманских ценностей, дабы укрепить собственную легитимность на фоне внутренних вызовов и региональной нестабильности.

Помимо этого, замена названия «Великий Магриб» на «Великий Арабский Магриб» в Конституции 1992 г. была продиктована стремлением к более широкой интеграции, как региональной, так и общеарабской. Мотивом послужило желание Рабата прервать длительный период изоляции на международной арене. Ее причиной стал главным образом конфликт в Западной Сахаре, из-за которого у королевства обострились отношения не только с соседями, но даже с Африканским союзом и Лигой арабских государств. Дело в том, что в 1963 г. Марокко озвучило официальную позицию, объявив эту территорию своей неотъемлемой частью. Также в 1963 г. вспыхнул алжиро-марокканский пограничный конфликт, вошедший в историю как Песчаная война. В том же году Алжир инициировал сближение с Тунисом с целью помешать его возможному альянсу с Марокко и усилить изоляцию королевства, чему также способствовали дальнейшие события. К примеру, в 1975 г. Алжир с Ливией заключили оборонительный союз для противодействия Марокко на западносахарском направлении. Не последнюю роль в ослаблении геополитических позиций Марокко сыграла Организация африканского единства (ОАЕ, с 2009 г. – Африканский союз), практически с момента своего основания в 1963 г. выразившая солидарность с населением территории Западной Сахары. В 1984 г. Марокко пришлось выйти из ОАЕ в ответ на отказ исключить из организации принятую в 1982 г. Сахарскую Арабскую Демократическую Республику.

Можно сказать, что образование в 1989 г. Союза арабского Магриба прежде всего ознаменовало для Марокко выход из многолетней региональной изоляции. При этом приоритетным направлением внешней политики всех стран-членов САМ было признано укрепление связей с арабскими государствами и межарабскими объединениями. Нельзя не отметить, что позитивные изменения во взаимоотношениях магрибских соседей, наметившиеся в конце 1980-х гг., в определенной мере были результатом посреднических усилий арабских стран, а также воздействия устойчивой международной тенденции к мирному урегулированию региональных конфликтов [7].

Следует подчеркнуть, что на создание этого союза их подтолкнули всевозрастающие трудности внутриполитического, прежде всего социально-экономического, и внешнеполитического характера, устранить которые было возможно только совместными усилиями, сплотившись вокруг общих ценностей и целей. При этом арабская солидарность выступала духовно-культурным ориентиром [8]

К 2011 г. многолетние протестные движения за культурные права берберов и признание официального статуса их языка вызвали кардинальные преобразования в марокканском социуме, что привело к внесению существенных изменений в основной закон. Берберский язык (тамазигхт) был наряду с арабским утвержден в качестве государственного; появилось указание на то, что в формировании национального единства свою роль сыграли не только арабо-исламские, но также берберские (амазигские) и сахаро-хассанийские элементы; кроме того, в текст Конституции 2011 г. вернулась первоначальная формулировка о принадлежности королевства к «Великому Магрибу». Таким образом, после «арабской весны» на фоне общей либерализации внутренней политики мы наблюдаем, с одной стороны, смягчение курса на арабизацию, с другой – разворот к своей, марокканской, в том числе региональной, исторической идентичности, которая большей частью имеет берберские корни.

Что касается Алжира, то исчезновение упоминания о Магрибе в редакции Конституции 1976 г. и последующее его возвращение в 1989 г. также отражает внутреннюю эволюцию политической идентичности и внешнеполитических приоритетов этого государства.

Исследуемые нами смысловые маркеры в основном законе Алжира, принятом в 1976 г., очевидно, показывают, как менялась действительность, когда зародившееся было на рубеже 1950–1960-х гг. сотрудничество между странами Магриба и стремление к единству постепенно (после победы алжирской национальной революции в 1962 г.) перешло в соперничество и тягу к региональному лидерству, усугубленные пограничными спорами.

Первым серьезным вооруженным столкновением стал алжиро-марокканский пограничный конфликт, случившийся всего месяц спустя после того, как 10 сентября 1963 г. была принята первая Конституция независимого Алжира. В 1975 г. начался затяжной кризис в Западной Сахаре, в который также были непосредственно вовлечены Марокко и Алжир. Таким образом, к 1976 г. отношения между двумя ведущими игроками на политической арене Магриба перешли в острую конфронтацию, чем, вполне вероятно, обусловлено исключение из текста Конституции Алжира в редакции 1976 г. упоминания о Магрибе как общем историческом пространстве. Во всяком случае, это лишний раз подтверждает, что вопрос о региональной интеграции в тот момент не стоял на повестке.

При президенте Хуари Бумедьене (фактически правил с 1965 по 1978 г.) международными и идеологическими ориентирами государства были идеи арабского единства, приверженности социалистическим принципам и активного лидерства в Движении неприсоединения.

Конституция 1976 г. была принята в период максимального влияния прогрессистской, этатистской и антиимпериалистической идеологии. Таким образом, внешнеполитический фокус сместился на панарабизм и сотрудничество с другими революционными режимами, тогда как субрегиональная (магрибская) интеграция, вероятно, казалась алжирскому руководству слишком мелкой целью и грозила поставить страну в зависимость от Запада (учитывая прочную связь королевства с США и ЕЭС). Кроме того, обострение конфликта вокруг Западной Сахары (после «Зеленого марша» 1975 г.) сделало идею «Великого Магриба» как зоны марокканского преимущественного влияния (легитимируемого отсылками к непрерывной династийной имперской традиции) политически неприемлемой для Алжира. Упоминание термина «Магриб» могло восприниматься как уступка марокканской концепции. Напомним, что суть конфликта между соседями заключалась в том, что Алжир, будучи главным союзником и спонсором фронта ПОЛИСАРИО, последовательно выводил западносахарский вопрос на международную арену как проблему деколонизации и права народов на самоопределение. В случае с Марокко, напротив, речь идет о возвращении исторической территории, принадлежавшей когда-то империи, прямой преемницей и хранительницей наследия которой позиционирует себя современная Алауитская монархия. С точки зрения Рабата, действия Алжира в западносахарском вопросе не отражали принципиальной позиции, а служили инструментом долгосрочной геополитической борьбы за доминирование в Магрибе.

Ситуация меняется в 1989 г., когда в редакции Конституции, принятой 23 февраля, появляется фраза о том, что «Алжир… – неотъемлемая часть Великого Магриба». Возвращение идеологемы следует воспринимать как переход Алжира от доктринального панарабизма и социализма к прагматичному экономическому регионализму. К концу 1980-х гг. экономический кризис и социальные протесты привели к отказу от жесткой социалистической доктрины, запустив процесс политической либерализации. В поисках новой, более прагматичной идеологической рамки государство обратилось к региональной повестке, что нашло прямое отражение в подписании в 1989 г. договора о создании Союза Арабского Магриба, куда вошли Алжир, Марокко, Тунис, Ливия и Мавритания. Возвращение в текст Конституции упоминания Магриба стало юридическим закреплением внешнеполитического разворота и демонстрацией приверженности региональному сотрудничеству. Этому также способствовало снижение накала конфликта с Марокко: к концу 1980-х гг. прямые военные столкновения между государствами-соседями прекратились.

Вместе с тем, как представляется, на тот момент идея «Великого Магриба» была несколько деидеологизирована и переосмыслена в прагматичном ключе как экономически и политически необходимая для решения общих проблем (безопасность, миграция, торговля) в условиях глобализации, а не как культурно-исторический проект. Так, слово «неотъемлемая» подчеркивает не желаемую, а объективную, историко-географическую принадлежность. Можно предположить также, что это противопоставляется марокканской трактовке лидерства. Признав себя частью Магриба, Алжир превращал эту концепцию из элемента марокканского наследия в общий интеграционный проект.

Отказ от слова «арабский» можно связать с кризисом панарабизма, вызванным внутренними противоречиями 1970-х гг. и практическим крахом проектов политического объединения. Среди примеров неудачных интеграционных союзов можно назвать Федерация Арабских Республик (1972–1977) в составе Египта, Сирии и Ливии (ФАР) и Совет арабского сотрудничества (1989–1990), куда входили четыре государства – Египет, Ирак, Иордания и Йеменская Арабская Республика (САС). При этом последний был создан в противовес другой субрегиональной организации – Совету сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ), учрежденному в 1981 г. под эгидой Лиги арабских государств (ЛАГ).

К факторам, усилившим разногласия между арабскими странами, можно отнести также подписание Египтом мирного договора с Израилем в 1979 г. Кроме того, вооруженный конфликт между Ираном и Ираком, вспыхнувший в 1980 г., показал, насколько легко нарушить стабильность и безопасность в регионе.

Главным же, на наш взгляд, триггером изменения курса стал глубокий внутриполитический и социально-экономический кризис, разразившийся в Алжире в октябре 1988 г. После жестоко подавленных массовых беспорядков, прокатившихся по стране, правительство осознало необходимость кардинальных реформ. Потому 23 февраля 1989 г. состоялся референдум, на котором была принята новая Конституция. Ее содержание указывало на то, что правительство избрало иной курс: в частности, отказалось от приверженности социализму и начало переход к демократии. Так, в отличие от Конституции 1976 г., где Алжир определяется как «социалистическое государство», основной закон 1989 г. провозглашает его «демократической и народной республикой». Здесь важно отметить, что, поскольку арабский социализм был глубоко интегрирован в арабский национализм и панарабскую идеологию, отказ от него фактически означал и отход от проекта создания объединенного арабского государства. Несмотря на то, что новая Конституция 1989 г. закрепляет за Алжиром статус «земли ислама» и «арабской страны» (так или иначе эти постулаты присутствуют во всех конституционных текстах региона), также вводится новое определение государства как «неотъемлемой части Великого Магриба», без намека на общеарабские идеалы.

Вероятно, не последнюю роль в этой идеологической трансформации сыграл и берберский фактор. Несмотря на то, что движение берберов за самоопределение и культурные права развернулось в полную силу, а впоследствии радикализировалось в Алжире в 90-е гг. XX в., уже с 1980-х гг. область Кабилии [9] стала ареной протестных демонстраций, вызванных социально-экономической маргинализацией региона. Участники выступлений требовали прекратить политические репрессии, закрепить за берберским языком статус государственного, признать искусство и традиции амазигов неотъемлемой частью алжирской культуры. Таким образом, формула «Великий Магриб» (без уточняющего определения «арабский») обладала большей гибкостью и лучше соответствовала задачам интеграции внутреннего берберского населения Алжира (кабилов, шауйя, мзабитов, туарегов и др.). Ее принятие запустило процесс пока еще символического признания и предоставления ограниченных культурных и языковых прав берберам, способствуя снижению напряженности в вопросах национальной идентичности.

В рамках настоящего исследования эволюция идеологемы «Великий Магриб» подробно прослежена на материале конституционных поправок двух ключевых государств региона – Марокко и Алжира, что обусловлено уникальной репрезентативностью материала, позволяющего провести детальный ретроспективный сравнительный анализ. Вместе с тем этот выбор методологически оправдан и с точки зрения геополитического веса двух стран, которые, по меткому определению марокканского экономиста и политика Фатхуллаха Уал‘алу, являются двумя полюсами Магриба, от взаимодействия которых в решающей степени зависят перспективы региональной интеграции [10].

Чтобы составить полную картину, обратимся к конституциям Туниса, Ливии и Мавритании и рассмотрим, как в них отражены концепции исторического единства и общего пространства. Подобное сравнение поможет выявить как тенденции, свойственные региону в целом, так и национальные особенности восприятия этой идеи.

Анализ конституционных текстов Туниса демонстрирует устойчивость формулировки о принадлежности к магрибскому ареалу: во всех редакциях основного закона (1959, 1999, 2002, 2022 гг.) неизменно присутствует положение о том, что Тунисская Республика является частью «Великого Арабского Магриба». Принципиальным исключением выступает Конституция 2014 г., где указанное название претерпевает смысловое сокращение: государство определяется как «часть Арабского Магриба». Здесь важно учитывать, что в тот исторический момент конституционный процесс в Тунисе протекал в период «арабской весны» – социально-политических потрясений, охвативших ряд государств Магриба и Ближнего Востока. Конституция 2014 г. явилась трудным компромиссом, к которому пришли ключевые политические силы переходного периода: правящая исламистская партия «Ан-Нахда», возглавлявшая правительственную коалицию, и блок светской оппозиции. Полагаем, что во время проведения конституционной реформы – когда тунисское общество сосредоточилось на переустройстве государственного управления, обеспечении гарантий представительства оппозиции, отстаивании исторических секулярных традиций и пр. – идеологемы, связанные с символами прошлого, были неуместны или отошли на второй план. После революции 2011 г. новая Конституция была призвана стать прогрессивным законом, закладывающим основы современной демократии. Название «Арабский Магриб» идеально соответствовало духу компромисса 2014 г. С одной стороны, оно указывало на географическую принадлежность Туниса, а с другой – предлагало более гибкую, прагматичную и инклюзивную модель региональной солидарности. Новая формулировка смещала акцент с реализации цивилизационного проекта на практическое сотрудничество с различными политическими силами.

Лучше всего о восприятии Тунисом идеи единого исторического пространства говорит прочно зафиксированное в конституции определение «арабский». Даже с возвращением в редакцию 2022 г. формулы «Великий Арабский Магриб» (статья 7) преамбула последовательно выстраивает иерархию идентичностей: «Вдохновленные наследием нашей цивилизации... базирующейся на основах нашей исламо-арабской идентичности... стремясь укрепить нашу принадлежность к арабской и мусульманской нации... стремясь укрепить единство Магриба в качестве шага по направлению к арабскому единству...».

Таким образом, принадлежность к «Великому арабскому Магрибу», закрепленная в статье 7 Конституции 2022 г., предстает не изолированной целью, а связующим звеном в цепочке от национальной (региональной) идентичности к общеарабской и общеисламской. Преамбула, выполняющая роль идеологической декларации, помещает магрибское единство в более широкий контекст арабо-исламской солидарности.

В случае с Тунисом апелляция к определенной историко-культурной идентичности служит инструментом геополитического позиционирования, закрепляя его связь с арабоязычным миром и одновременно смещая акцент с локального (магрибского) на более широкий региональный уровень.

Отдельного внимания заслуживает также пример Ливии. Ее конституционную историю можно условно разделить на три этапа, отмеченных принципиальным разрывом преемственности. Примечательно, что с формально-юридической точки зрения единственной конституцией остается акт 1951 г., подписанный королем Идрисом ас-Сенуси после окончания периода британско-французского управления и образования независимого государства. С приходом к власти Муаммара Каддафи в 1969 г. эта Конституция была отменена, уступив место идеологическим декларациям, а затем доктрине «Зеленой книги». После свержения режима в 2011 г. процесс создания нового основного закона зашел в тупик, так и не выйдя до сих пор за рамки подготовки переходного правового акта по причине затянувшегося политического кризиса.

Эта конституционная нестабильность, обусловленная историко-идеологическими разрывами, тем не менее рельефно выявляет ливийскую специфику: в отличие от соседей, так или иначе закрепивших принадлежность к Магрибу в своих основных законах, Ливия последовательно дистанцировалась от региональной идентичности в пользу панарабской. Даже географическая отсылка в декларации 1969 г. («территория Ливии является частью Африки») не изменила этого вектора. Скорее, она обозначила более широкие – панафриканские – амбиции нового режима. Политическая идентичность государства строилась не на региональном единстве, а на идее органичной связи с общеарабским пространством. Этот идеологический выбор в пользу панарабизма прослеживается на всех этапах: от Конституции 1951 г., провозглашавшей королевство «частью арабского мира», до Декларации 1969 г., где ливийский народ объявлялся «частью арабской нации», а его высшей целью указывалось достижение «полного арабского единства от Персидского залива до Атлантического океана».

Учитывая трагический опыт гражданского конфликта и реальные риски распада государственности, который пережила Ливия, региональная (магрибская) повестка едва ли вновь станет идейной основой конституции страны. Центральной парадигмой, по всей видимости, будет задача внутренней консолидации – утверждение национального единства и безусловной территориальной целостности как антитезы преодоленному кризису. Конституционный процесс будет вынужден сфокусироваться на объединении и воссоздании общего политического пространства, что оставляет вопросы региональной идентичности на периферии государственного строительства.

Положение Мавритании в контексте идеи «Великого Магриба» было особенно сложным. Сразу после обретения независимости в 1956 г. Марокко выдвинуло историко-этнические претензии на эту территорию, объявив ее своей южной провинцией. После провозглашения независимости Исламской Республики Мавритания (ИРМ) в 1960 г. Рабат отказался ее признавать, препятствовал приему в ООН и заручился на первых порах поддержкой ряда арабских и африканских стран, включая Алжир. Однако к концу 1960-х гг., после легитимации Мавритании на международной арене и потери алжирской поддержки, Марокко было вынуждено пересмотреть свою позицию.

Установление дипломатических отношений между Марокко и Мавританией в 1970 г. ознаменовало конец долгого территориального спора. Этот опыт раннего конфликта и длительного непризнания со стороны потенциального регионального лидера внушил молодой республике крайнюю осторожность в отношении любых интеграционных проектов, инициированных Рабатом, включая идею «Великого Магриба». Вместо создания тесного союза мавританская политика была сосредоточена на защите суверенитета и поиске компромисса в определении своей национальной идентичности и внешнеполитического курса – между арабским Магрибом и западноафриканским пространством.

По этой причине решение закрепить в конституции идею «Великого Магриба», принятое в Мавритании относительно поздно, было тщательно взвешено и утверждено с большой политической осторожностью. Основной закон 1991 г., в отличие от более ранних и однозначных формулировок соседних стран, указывает и на другие столпы национального самосознания. В преамбуле мавританский народ, определяя себя через множество идентичностей (мусульмане, африканцы, арабы), провозглашает стремление принадлежать сразу трем пространствам: Великому Магрибу, Арабской нации и Африке. Таким образом, идея региональной магрибской интеграции уравновешивается и даже отчасти растворяется в более широких – панарабизме и панафриканизме, – что отражает осторожный внешнеполитический курс страны, сформированный ее непростой историей.

Исследование эволюции конституционных формулировок о Магрибе показывает, что первоначальная декларативная приверженность идее единства вступила в противоречие с политической реальностью – идеологическими разночтениями, столкновением амбиций и иными факторами. Различия в терминологии («великий», «арабский», «великий арабский») и трансформация самой концепции магрибского единства – вплоть до ее временного исключения или принципиального изъятия из текста – выступают не просто стилистическими нюансами, а важными политическими индикаторами. Они отражают глубокие расхождения в понимании национальной идентичности и геополитических приоритетов, которые на практике оказались сильнее общих исторических и культурных основ.

Именно конституционный анализ позволяет выявить ключевое противоречие между провозглашенными идеалами регионального единства, их текстуальной эволюцией и политикой государств. Данный раскол объясняет, почему потенциал для сотрудничества сохраняется преимущественно в узких прагматических сферах, таких как, например, экономика и безопасность, где совпадают конкретные национальные интересы, – и то в весьма скромных масштабах.

Таким образом, движение к подлинной региональной интеграции или формированию единого геополитического целого будет ограничено до тех пор, пока не удастся преодолеть фундаментальный идеологический и идентификационный разрыв. Поскольку предпосылки для разрешения этого противоречия не просматриваются, логично предположить, что сложившаяся тенденция сохранится. Следовательно, в обозримой перспективе сотрудничество в Магрибе, вероятно, будет развиваться в рамках гибкой, разноскоростной и проблемно-ориентированной модели, а не амбициозного единого наднационального проекта.

Фурсова Евгения Николаевна – кандидат исторических наук, эксперт Научно-аналитического портала «Восточная трибуна»

[1] Магриб (араб.: магриб – «место, где заходит солнце; запад») означает западную часть арабского мира в противоположность Машрику (араб.: машрик – «место, где восходит солнце; восток») – его восточной части. Средневековые арабские географы и историки называли Магрибом земли, расположенные в Северной Африке к западу от Аравийского полуострова и Египта. К этому региону изначально относили территорию современных Алжира, Туниса, Марокко и Ливии, которые в VII–VIII вв. были включены в состав централизованного арабо-мусульманского государства.

[2] В Новейшее время для обозначения региона Северной Африки (Магриба) в арабском языке используются термины ал-магриб ал-арабий (дословно «арабский Магриб») и ал-магриб ал-кабир («Большой Магриб» или «Великий Магриб»). В него входят Мавритания, Марокко (с Западной Сахарой), Алжир, Тунис и Ливия.

[3] Речь идет, прежде всего, о социокультурной, географической и исторической общности народов Магриба, ядро которой, иногда называемое Центральным Магрибом, образуют Марокко, Алжир и Тунис.

[4] Ковтунов А. Г. Проблемы интеграции стран Магриба (80-е – середина 90-х годов). М., 1998. С. 7.

[5] Ланда Р. Г. От руин Карфагена до вершин Атласа. М., 1991. С. 4.

[6] Данный термин широко используется в Марокко для обозначения государства или правительства. Здесь он употребляется для указания на институт королевской власти в целом.

[7] Подгорнова Н. П. Страны Магриба в поисках оптимального пути развития (сборник статей). М., 2016. С. 23.

[8] Зинин Ю. Н. Берберский фактор в Северной Африке: некоторые аспекты // Международная аналитика. 2017. № 1 (19). С. 48.

[9] Кабилия – преимущественно горный регион на севере Алжира, где проживают кабилы – одна из крупнейших групп берберского (амазигского) народа, коренного населения Северной Африки.

[10] Chitour C.-E. La politique et le nouvel ordre petrolier international. Alger: Editions Dahlab, 1995. P. 570.

Единство Магриба – иллюзия или судьба? Взгляд марокканского историка и социолога ʻАбдаллаха Ларуи